Не знаю, была ли новость о созыве пентархии медиа-недоразумением, провокацией или попыткой изучить общественное мнение по этому поводу, предположение о «новой жизни» древнего православного авторитета показалось мне весьма любопытным. Особенно в свете болезненной реакции российских наблюдателей. Казалось бы, что им до греков? Покоренных, рассеянных, частично безземельных, богатых разве что былой славой и обросших долгами?

Но с греками, как известно, совладать непросто. После завоевания Греции Римская империя стала «эллинистическим миром». Миром эллинов. Кроме того, что греки поднаторели в покорении собственных завоевателей, это говорит еще об одном:  ничто греческое Европе не чуждо. Пентархия, надо думать, в том числе.

Говорят, в Фанаре все очень средневеково – время остановилось где-то в районе 13 века. Словно никто не хочет вспоминать о турецком завоевании. И даже о разрушительном крестовом походе. Маленькая Византия в большой Турции. Или, скорее даже, призрак – давно не существующий Константинополь, Второй Рим. Наверное, большинство древних патриархатов тоже производят подобное впечатление. Сами названия чего стоят – Александрия, Антиохия, Иерусалим. Все взывает к древности. Все давно и безнадежно неправославное, а то и вовсе не христианское. Если бы не Пелопоннес, Малая Греция, героически хранящая свою веру, православный (и в целом христианский) фронтир, граница ойкумены, о «греческих патриархах» нельзя было бы говорить без снисходительной улыбки.

Отчего же они так заволновались, наши могучие конструкторы цивилизационных проектов, за спиной которых - многомиллионная «паства по прописке», каноническая территория, охватывающая что-то около одной шестой суши, сочащаяся газом и нефтью, защищенная ядерными ракетами? Освященными, разумеется.

Возможно, пентархия для Москвы - это просто больная мозоль. Реакция на это слово – чисто рефлекторная. Но если предположить – хотя бы на мгновение – что за этим словом хоть что-то стоит...

Тогда становится очень интересно. Потому что наше «цивилизационное противостояние», о котором охотно рассуждают в РПЦ все – от Кирилла (патриарха) до Кирилла (Фролова), - замешанное, как завещал великий Хантингтон, на религиозных противоречиях, приобретает новое, свежее и весьма современное звучание. В этом ключе пентархия действительно может рассматриваться как «духовный конкурент» проекту Русского мира. Даже если слова «пентархия» в действительности  никто вслух не произносил. На самом деле, его стоило произнести. Ведь Русмиру, как цивилизационному проекту, до сих пор не доставало доли именно духовного противостояния. Какой смысл духовно-религиозно противостоять секулярной цивилизации? Ведь она этого даже не заметит. Ино дело «другое» христианство. Тем более – православие.

Казалось бы, «призрачной» Византии и даже целой (но еще более призрачной) пентархии как проекту конкурировать с Русским миром весьма непросто. Но шансы есть. Надо только как следует поработать над самим проектом, чтобы свои слабости превратить в силу.

Слабости древних патриархатов, и в первую очередь самого Вселенского патриарха, очевидны. Это преимущественно патриархи без очевидного влияния в собственных странах. Фактически, патриархи без канонических территорий. Вернее, их канонические территории имеют весьма размытые географические координаты. Их политическое влияние – очевидное, во всяком случае, - весьма слабо, а местами – равно нулю. То есть то, что мы называем «византизмом» в смысле сращения государственной и церковной власти на территории исторической Византии умерло вместе с Византией. Что, наверное, могло бы быть уроком – если бы история хоть чуть-чуть кого-то учила.

С точки зрения любителей поговорить на темы канонической территории, считающих, что земли и количество душ – это «их все», положение древних патриархов можно трактовать как полный и безоговорочный крах. Они на своих территориях – лавка древностей, привлекающая туристов. Взять тот же Константинополь, которого нет. Он придает шарм Стамбулу, превращая его в город с раздвоенной реальностью. И, как любят отмечать турецкие чиновники, наличие православных святынь на территории страны – огромный плюс в плане туристической привлекательности. Особенно для русских.

Но православному лидеру масштаба Вселенского патриарха не слишком по мерке роль этнографической изюминки, на которую приманивают «русо туристо». То же самое, скорее всего, можно сказать и о прочих греческих патриархатах. Кстати, характерная деталь: теперь уже и слово «паломничество» из моды выходит – даже в религиозной среде все больше говорят «религиозный туризм». И это, наверное, просто честно – потому что поездки эти для большинства участников носят в первую очередь развлекательный характер. Да и денег, говорят, этот вид туризма приносит уйму. Поэтому так стремятся нехристианские государства (и даже христианские, чего уж там) превратить православные святыни в «туристические жемчужины». Не слишком беспокоясь о самом христианстве. 

Шанс пентархии как «греческого проекта» – преодоление географии. В особенности политической географии. Выход в пространство, не имеющее государственных границ и не подчиненное жестким политическим установкам. Надгосударственный – в полном смысле этого слова – проект, который и может реализоваться только в том случае, когда не скован географической, политической и экономической привязкой к определенному клочку суши. Чей центр – «место отсутствия». Константинополь, которого нет на карте. Который стал чисто духовной категорией, и в который «войти», с которым идентифицироваться может каждый по собственной воле и вере, а не по месту прописки. 

Проект «духовной Византии» приобретает весьма современное звчание, хотя остается при этом совершенно средневековым. В этой перспективе Вселенского патриарха может не пугать необходимость покинуть под давлением обстоятельств Стамбул. Он может  пребывать как в Стамбуле, так и в Шамбези, и даже в Замбези. Поскольку сила подобного проекта – в его децентрализации. Где бы ни пребывал патриарх - там Константинополь.

Пентархия как динамическая модель, не скованная откровенным социальным заказом и государственным интересом, в качестве чисто информационного проекта, может обеспечить плотную интеграцию в единой «духовной Византии», и обеспечить ренессанс церкви на новом витке развития цивилизации. На этом фоне Русский мир – при всех претензиях на «надгосударственность и сверхнацинальность» - будет выглядеть довольно громоздко. В первую очередь, ограниченный своей «русскостью». Держаться за язык и историко-географиескую идентификацию в церковном проекте значительно менее перспективно, чем держаться за Христа. Конечно, его конструкторы тоже пытаются развиваться в информационном направлении. Но получается все равно неуклюже, потому что РПЦ и Русмир – проекты государственные, т.е. для них центр, территория, язык, национальная идентификация значат слишком много. Проект буксует в политике, которая набила оскомину, падает в рейтингах вместе с другими политическими телешоу и вообще с самим телевиденьем.

Собственно, если мы говорим о новом – цифровом – средневековье – самое время подумать над церковью, которая этот проект «потянет». Во-первых, сколько бы любители не рассуждали о том, что «новое технологическое поколение» не нуждается если не в Боге, то по крайней мере в Церкви, актуальность что Самого Всевышнего, что институтов богоприсутствия никуда не девается. Точно так же никуда не денется потребность в Боге и Его земном представительстве и при переходе к преимущественно информационному modus vivendi. Во-вторых, средневековье – золотая эпоха христианской церкви в Европе. Величественные соборы – материальные остатки этой славы. Но время материального прошло. И преимущество будет у того, кто сумеет это понять и заняться реализацией новой стратегии «нематериального храма» первым. Крайняя скудость именно  материальной основы у большинства древних патриархатов может оказаться стимулом к поиску новых форм церковного существования. Пускай по руинам и катакомбам лазят туристы под вечный аккомпанемент «посмотрите направо, посмотрите налево». Церкви пристало искать пути к душам, а не держаться за мертвые камни. Даже в том случае, когда эти камни приносят доход.

В цифровом средневековье приходская модель «материального» средневековья должна подвергнуться ревизии. Это, конечно, и привязка к своим сетям и комьюнити, сравнимая с принадлежностью к приходам, но она сочетается с динамичной моделью «бродячего» средневековья – средневековья студентов, наемников, ремесленников, проповедников, торговцев и проходимцев, которые «перетусовывались» между школами, университетами, площадками для диспутов, монастырями, подворьями, городами, рынками, дворами и целыми континентами. Если правда то, что Гуттенбергов станок  положил конец средневековью, поскольку заменил живой обмен информацией печатным словом, теперь приходит эпоха, в которой печатное слово не противоречит живому обмену информацией. И если правда то, что Гуттенбергова эпоха, дав возможность распространять тексты и, соответственно, идеи, среди повально грамотного населения стала эпохой национальных государств, то приходит время, когда информация распространяется без оглядок на государственные границы, и одни идеи в этом потоке перекрываются и разрушаются другими. «Зона влияния» – больше не территориальная единица. Только ментальная.

Принципиальное переформулирование понятия «канонической территории» в информационном формате помогает проникнуть в доселе заказанные «зоны влияния». Виртуальная территория в современном мире значит как минимум не меньше, чем кусок земли, охватывающий сколько угодно «шестых суши», а в будущем, если сохранится динамика информатизации, будет значить больше. Когда идентификация по национальному признаку или признаку государственной принадлежности будет терять актуальность и вместо нее будет обретать все большую актуальность идентификация с определенными комьюнити и сетями. Выиграет тот, кто сможет обеспечить свое присутствие и влияние в как можно большем количестве сетей.

Новое Средневековье, как нам обещают теоретики, – это децентрализация, сила сетевых организаций, объединенных общим интересом, а не территорией или государством. А также магия авторитета. Короли-чудотворцы, исцелявшие возложением рук, возможно, в наши «виртуальные деревни» уже не вернутся. Пришло время магии слова, основанной   на доверии – раз имярек сказал, значит, так оно и есть, в картину мира вносятся соответствующие коррективы. И поле противостояния при переходе к этой модели неизбежно смещается из реальности физической – реальности территорий, границ, пролегающих по рекам и горным хребтам, этнических групп,  держащихся за определенные клочки земли, - в реальность виртуальную – реальность передвижений и перемешиваний, непрестанного информационного обмена, в которой актуальны разве что языковые барьеры, но и это ненадолго. Наверное, и среди проектантов Русмира кто-то это понимает, раз таким жестким контрапунктом проводят тему «объединяющего нас русского языка». Здесь сражаются не за территории и политическое влияние великих держав – здесь битва идет за внимание и доверие.

Поэтому патриарху Варфоломею надо просить президента Обаму не о том, чтобы Госдеп США повлиял на правительство Турции, не дающее патриарху шагу ступить. Ему надо просить об информационной поддержке и строить свою чисто информационную «каноническую территорию», вернее, в данном контексте, скорее, «каноническую сеть».   Пока Русмир остается главным образом телевизионным шоу, рассчитанным на пассивное восприятие, «новая Византия» может сделать хороший шаг вперед в плане интерактивности и завоевать сердца продвинутой аудитории, ведущей динамичный образ жизни и привыкшей выбирать круг общения, а не смиряться с тем, который им выпал по воле случая.  

***

Все, описанное выше, разумеется, чистая литература. Так же как «Русский мир» - чистое телешоу. Но вот что интересно: несколько лет назад интернет облетела новость о том, что Далай-лама считает возможным существование в Сети электронных бодхисатв. Только его опередил Роджер Желязны, описавший рождение и смерть компьютерного бодхисатвы в непревзойденных «24 видах горы Фудзи кисти Хокусая». Фантасты ничего не «предсказывают» (это модно, хоть и очень-очень глупо – рассуждать о том, «что предвидели/не предвидели фантасты») – просто их предположения, их литературные модели иногда оказываются настолько естественны и изящны, что так и просятся воплотиться в жизнь. Иногда они воплощаются. Тогда мы говорим, что «Лем это предсказывал». Хотя на самом деле, это чистая магия слова.