Интеграция дискуссией. «Релігієзнавчі нариси» как вклад в развитие украинского религиоведения

12 05 2016 |
Александр Белокобыльский

Рецензия на 5-й выпуск журнала «Релігієзнавчі нариси»


Знакомство со статьями «Релігієзнавчих нарисів» пробудило во мне какие-то ностальгические чувства – я снова погрузился в атмосферу религиоведческих дискуссий, поисков, исследований, которыми была наполнена жизнь факультета философии и религиоведения в довоенном Донецке.

Интеграция дискуссией. «Релігієзнавчі нариси» как вклад в развитие украинского религиоведения

Так было вплоть до уже достаточно далекого 2011 года, когда усилиями МОНа Украины Государственный университет информатики и искусственного интеллекта в городе Донецке, а вместе с ним и наш факультет были показательно разгромлены и уничтожены. Воистину хаос начинается с разрухи в головах. С тех пор прошло 5 лет и, несмотря на то, что начатые исследования в той или иной степени продолжались, а специальность «религиоведение» кое-как продолжала существовать, атмосфера философско-религиоведческого «улья» была безвозвратно потеряна. Именно этой атмосферой дохнуло со страниц «Релігієзнавчих нарисів» – начатые, но так и не законченные споры, череда всевозможных мероприятий, чьи-то инициативы, уместные и не очень, какие-то гуру, их последователи, критики и ниспровергатели – все это угадывается за продуманным и достаточно строго организованным материалом сборника. Интересно, что проблемы, вокруг которых когда-то в Донецке ломалось наибольшее количество копий, остались в центре внимания религиоведов и сегодня. Украинские исследователи религий все так же задаются тремя фундаментальными вопросами: что является предметом религиоведения? Существует ли особая религиоведческая методология, и если да, то в чем ее специфика? Каковы цели и социальные задачи религиоведческих изысканий?

 

Эти классические вопрошания, сопровождающие религиоведческую науку, кажется, с момента ее основания в XIX веке, в современной Украине приобрели новое звучание. В ситуации жесточайшего кризиса национальной науки вообще и гуманитарного знания в особенности остаются невостребованными даже те изыскания, которые сулят быстрые практические результаты. Что уж говорить об исследованиях в сфере духа, до известной степени этот «дух» формирующих, то есть направленных в отдаленное национальное завтра. Религиоведение здесь вообще попадает в особо сложное положение в силу неопределенности государственной позиции, из которой следуют вопросы финансирования, как самих исследований, так и подготовки специалистов в этой области. Тем не менее, именно инициативы, подобные «Релігієзнавчим нарисам» могут стать действенной альтернативой той порочной государственной политики в сфере науки, которая привела к деградации научной периодики и литературы, а вместе с ними и научного сообщества. Возможно, из коллективов авторов и читателей журналов, подобных рецензируемому, вырастет более свободное в своих интересах, действиях, коммуникациях научное сообщество Украины.

 

Собственно, все содержание журнала, с моей точки зрения, может быть рубрифицировано в соответствии с вопросами о предмете, методе и цели религиоведения. С этими же вопросами связаны как достоинства, так и недостатки научных статей, опубликованных на страницах журнала. Знакомясь на протяжении двух десятков лет с публикациями украинских религиоведов, а также беседуя со многими из них лично, я могу достаточно уверенно констатировать, что именно проблемы предмета и цели науки о религии являются наиболее дискуссионными. То ли в силу атеистической советской «осени», то ли по каким-то другим причинам, в Украине, как и остальном постсоветском пространстве (а из публикации Томаша Бубика следует, что и на пространстве постсоциалистическом), представление о том, что же и с какой целью изучает религиоведение достаточно размыто. Возможно, поэтому в «Релігієзнавчих нарисах» так много публикаций, посвященных методологии и концептуалистике исследований, а немногочисленные попытки поставить вопрос о сути религии и ее месте в обществе принадлежат иностранным авторам.

 

Что же касается метода, то центральными публикациями номера следует признать статьи Дениса Шестопальца и Ольги Мухи, продолжающих спорить о постмодернистских тенденциях в науке. Статьи разнятся по тону и инструментарию, но сопоставимы по яркости и полемическому накалу. Сразу оговорюсь, что в силу собственных убеждений я остаюсь на стороне Дениса, защищающего классическую науку. Мне, бесспорно, импонирует призыв автора сохранить «академические стандарты, иерархию научного знания, его аргументированность, логичность, связность, объяснительную адекватность, верифицируемость» и т.д. Кроме того, в статье задет самый нерв научного поиска – сохранение «правил игры», которые выделяют науку из сферы около- и даже антинаучных практик. С этой точки зрения интересен авторский экскурс в дискурсивно-историческую концепцию К. фон Штукрада – убедительный риторический прием, с помощью которого читатель не только получает аргументы в пользу авторской позиции, но и знакомится с достаточно интересной и новой религиоведческой концепцией.

 

В то же время, несмотря на достаточно стройный ряд аргументов, а иногда и прямо-таки логическую эквилибристику, статья оставляет противоречивые чувства. Складывается впечатление, что наука – это совокупность равнопривлекательных методов, релевантность которых поставленным задачам определяет демиург-ученый. И вот тут аргументы оппонирующей Шестопальцу Ольги Мухи обретают вес. Какие задачи ставит перед собой ученый? Можем ли мы, даже в идеале, представить современный научный коллектив как группу исследователей, совершенно свободных от сформированных дискурсов-парадигм, планов работы, финансирования, публикаций, дискуссионных площадок и т.д. Задачи, а следовательно и методы научного поиска всегда в той или иной форме предзаданы, а потому декларируемый (возможно против воли) Денисом Шестопальцом волюнтаристский субъективизм несколько утопичен.

 

Что же касается Ольги Мухи, то отдавая ей должное в точности (интуитивной?) усмотрения сущности постмодернистской науки как процесса, адекватного новым социальным реалиям, при которых ученый должен «позиционировать свое знание, продвигать его на рынке, быть его менеджером, продюсером и пиарщиком». Однако тон статьи и ее логика заставляют усомниться в том, что автор действительно остается верной ценностям постмодернизма, которые сама же считает определяющими – методологической комплементарности и плюрализму, заботе об истине, демократичности, гибкости и т.д. Кроме того, некоторые беглые обращения к проблемам фундаментальной физики и логики выглядят небрежно и неубедительно, равно как и «окончательные формулы» подобные «полноценному осмыслению любого феномена» на стр. 51. Что же касается позитивизма, к которому автор относится почти пренебрежительно, то ограниченность контовского инструментария была доказана как минимум в 30-х гг. ХХ века (а не в 80-90-е как сказано в статье), однако никто до сегодняшнего дня не отменил его значимости как фильтра на пути анти- и псевдонаучных интервенций в науку. Более того, наука была «изобретена» номиналистами и позитивистами, если угодно стала их интеллектуальной собственностью в духе НМПТ1 и только благодаря этому со временем были «открыты» постмодернистские модусы ее бытия. Я вполне разделяю тезис о том, что в науке можно видеть специфическую разновидность мифологии, но речь идет о работающей мифологии, построенной вокруг аподиктических для научного познания «сюжетов». С этой точки зрения положения о, например, «лептонах как носителях психики» (как антинаучная аномалия, ставшая, тем не менее, частью защищенной докторской диссертации) или о науке как «сервисе» (новое измерения бытия науки), возможны только благодаря существованию классических фундаментальных исследований в «фаустовском» духе.

 

Впрочем, если не обращать внимание на слишком агрессивный тон статьи (представляется, что здесь доля ответственности лежит на редколлегии, позволившей Ольге Мухе ознакомиться со статьей Дениса Шестопальца и спровоцировавшей тем самым ее на полемику по, что называется, «горячим следам»), то в статье много важных и точных мыслей по поводу методологии не только религиоведения, но и научного знания вообще.

 

Эти мысли оказываются как нельзя более уместны в свете следующей статьи журнала – «Критики или опекуны: к дискуссии о положении религиоведа в обществе» авторства Ксении Колкуновой. Статья посвящена реферативному рассмотрению нескольких взглядов на место религиоведов в обществе, в частности доктрины Рассела Маккатчеона. Проанализировав, если не сказать, коснувшись, нескольких концептуальных подходов, автор приходит к пессимистическому выводу об изолированности и разрозненности религиоведческого сообщества, но так и не формулирует собственной позиции по поводу искомого «места». Косвенно, с теми же проблемами сталкивается и Илья Ягияев в статье «Проблема определения атеизма в контексте психологических исследований». Работа направлена на уточнение одного из центральных понятий религиоведения, содержание которого находится в коррелятивной связи с пониманием целей науки о религии и ее предмета. Перебрав несколько противоречивых классификаций и данных социальных исследований, а также предложив достаточно странные догадки («большинство психологов являются не верующими») и промежуточные определения (например: «атеизм обозначает уверенность в том, что не существует религии, учение которой является истинным»), автор переводит исследование из психологии в онтологическую плоскость, подчиняя его социологическим целям. В итоге мы получаем парадоксальный результат: объем понятия «атеист» будут составлять 1) /упрощенное определение/ совершенно разношерстная публика типа представителей традиционного общества, не имеющих никакого представления об «истинном учении», основателей новых религий и, например, религиоведов и т.д., неподдающаяся никаким социологическим классификациям да еще и вполне религиозная; 2) /развернутое определение/ рафинированные интеллектуалы, отдающие себе отчет в том, что «существует только каузально замкнутый мир природы». Каким образом социолог может непредвзято узнать о наличии подобных убеждений респондентов и что делать с таким «знанием», остается только догадываться. Представляется, что именно отсутствие четкого понимания места религиоведения в корпусе знания об обществе и целях религиоведческого исследования приводит автора к такому неоднозначному результату.

 

Еще одна «реферативная» статья знакомит читателей с концепцией «естественного формирования когнитивного автоматизма» (термин дан в переводе автора статьи) Роберта МакКоли. Автор статьи Евгений Пилецкий сосредотачивает свое внимание на сравнительно новой религиоведческой парадигме – когнитивной интерпретации религии. Разговор, таким образом, идет не только о научных методах, но и о сути религии как предмета религиоведения. Насколько можно понять из статьи, анализируемая концепция представляет собой когнитивистский вариант позитивистской интерпретации религии. Р. МакКоли различает «естественно сформированную» «народную» религию и религию «доктринальную», которая по своей структуре и рефлексивности напоминает научное знание, причем первая предоставляет материал для второй и составляет базис для эволюционного «выживания» религии, в том числе и в современном обществе. Конечно, вступать в полемику с теорией, о которой ты имеешь представление только по, пусть и квалифицированному, реферативному изложению – дело неблагодарное, но одну оговорку сделать, все же, необходимо. В случае противопоставления «первичной» народной и «вторичной» доктринальной религии, да и в рамках самого когнитивного религиоведения (это касается не только концепции Р. МакКоли, но и статьи Х. Уайтхауса, разбираемой ниже) следует помнить о том, что именно концептуальный аппарат, сформированный в рамках одной из доктринальных религий, стал основой и анализа народной религии и рефлексивного (научного, в том числе религиоведческого) подхода к религии вообще.

 

Украшением рецензируемого номера можно считать статью Марио фон дер Рура «Трансцендирование мира: Витгенштейн, Бог и непроизносимое». В ней читатель получает не только зрелый взвешенный подход к сложной и интересной проблеме – религиозным взглядам одного из главных философов ХХ века, но и разговор о сути религии, причем разговор по сути. Я бы сказал даже больше, автору удалось дать образец научного подхода к тому, что можно обозначить как индивидуальный религиозный опыт. Сделаю оговорку, я солидаризируюсь с теми религиоведами и философами, которые считают эту сферу человеческого опыта недоступной научному исследованию (см., например, мою статью «Проблема раціонального розуміння ірраціонального в науці про релігію» в журнале «Українське релігієзнавство», №62-63 за 2012 г.), однако М. фон дер Рур сделал практически невозможное. На примере дневниковых и рабочих записей Людвига Витгенштейна2 он показал, что его общефилософское убеждение в существовании «знания», которое не подлежит объяснению, но утверждается каждым философом «автобиографично, как индивидом с определенными убеждениями», распространяется и на религиозную сферу. Эта сфера недостижима для рационализаций и доказательств – даже доказательства бытия Бога должны рассматриваться лишь как введение в определенную языковую игру/форму жизни, а не убеждение в Его наличии. Поэтому философия, по своей сути подчиняющая опыт разуму, останавливается на подступах к непроизносимому: философия не может стать путем к Богу. Найденный же автором статьи мостик от знаменитого седьмого положения «Логико-философского трактата» к написанной через много лет фразе «Только Богу хвала» говорит о том, что Витгенштейн таки преодолел этот путь. Мистический? Религиозный? В любом случае нерелигиоведческий Витгенштейн стал удачным предметом религиоведческого рассмотрения.

 

Более противоречивые чувства вызвала статья Харви Уайтхауса «Когнитивная эволюция и религия: познание и религиозная эволюция». Когда-то Пол Фейерабенд доказывал, что любая научно-исследовательская программа, как бы она себя не дискредитировала в настоящем, сохраняет потенциал дальнейшего развития. Когнитивистская интерпретация позитивизма, сторонником и ярким представителем которой является автор статьи, как нельзя лучше иллюстрирует этот тезис классика философии науки. С другой стороны, регалии автора подтверждают тезис Ольги Мухи о том, что в постмодернистской науке успешное продвижение собственных идей является, до известной степени, легитиматором их значимости. Читая, с моей точки зрения, вариации на темы «Антидьюринга» я вспоминал пламенные выступления глубоко уважаемого мною Евграфа Дулумана (теоретические взгляды которого не разделяю), а безоговорочная вера Х. Уайтхауса в инструментарий эволюционной парадигмы до боли напоминала позицию героя «Повести о Платоне» Питера Акройда, назвавшего «Теорию происхождения видов» Ч. Дарвина «тонкой косвенной пародией на общество, в котором он жил». Научные понятия, особенно такие предельные как «Большой взрыв», «прогресс», «эволюция» несут в себе слишком большой заряд метафоричности, чтобы претендовать на роль позитивистских «эмпирических понятий». Кроме того, следует помнить о «европейской и христианской» ангажированности научного дискурса, что очень точно подметила Наталья Гаврилова в статье (о чем чуть ниже) «К вопросу о новейших методологических и методических подходах в изучении религиозности».

 

Несколько особняком стоит статья Татьяны Крихтовой, «внедрившейся» в общины пятидесятнической церкви для изучения их религиозной жизни «изнутри». Я всегда выступал против подобного пути получения «религиозного опыта» по, как минимум, двум причинам: 1) не совсем понятно, как можно «перевести» религиозный нарратив (рассказы верующих о своем опыте, наблюдение за ними и собой в религиозных практиках и т.д.) на язык светской науки; 2) каким образом можно совместить декларируемую «инсайдером» религиозную позицию (он – полноценный участник религиозной группы) с пренебрежением главными требованиями религиозного мировоззрения? Я бы сравнил опыт автора статьи с поведением человека, который, желая сохранить вечную верность горячо любимому человеку, вступает во все новые и новые связи в поисках окончательного ответа на вопрос, что же такое верность. Добавлю, что статья моих сомнений не развеяла.

 

Подводя итоги, следует отметить, что номер посвящен памяти погибшей Наталье Гавриловой, чья статья, помещенная в журнале, цитировалась выше. К статье прилагается краткая биография исследователя и список ее трудов, подготовленные Олегом Киселевым. Это очень важная инициатива, жаль только, что украинская наука обращается к жизненным достижениям ученых, в основном, подводя итоги их земного пути. Не решусь подсказывать формы прижизненного информирования о сделанном тем или иным, достойным внимания, автором, но уверен, что такие примеры стали бы неплохим ориентиром (в том числе и практическим) для молодежи, а иногда и коллег.

 

Журнал «Релігієзнавчі нариси» – бесспорный вклад в развитие украинского религиоведения. Это и дискуссионная площадка, и основа формирования группы исследователей с общими подходами к актуальным проблемам науки, и даже общая идентичность. Нашей стране как воздуха не хватает подобных неформальных сообществ, способных привлекать финансирование и другие ресурсы с помощью идей, а не убивать эти идеи необходимостью расходовать деньги и ресурсы, «спущенные» сверху. Проблемы и недостатки современного, в том числе и украинского, религиоведения отражены на страницах «Релігієзнавчих нарисів» как в зеркале, что свидетельствует о его научности и «включенности» в процесс. Среди обязательных для живых изданий недостатков я бы отметил не всегда корректный русский язык части статей и некоторую ограниченность предложенных тем. Очень не хватает, особенно учитывая реалии нашего времени, исследований посвященных не просто актуальным, но прямо-таки кричащим вопросам: появлению новых религиозных наднациональных сообществ и идентичностей, изменению функций религии в постсекулярном обществе, особенностям «внеконфессиональной» религиозности и мобилизационному потенциалу социальных сетей, ее эксплуатирующих; особенностях жизни религиозных общин в условиях конфликта на востоке Украины (по обе стороны линии разграничения), участии общин в социальной жизни современного общества и т.д. Подобные исследования могли бы предложить возможные ответы на вопросы, которыми задаются не только ученые, но и более широкая общественность.

 

А.В. Белокобыльский, д.филос.н., профессор,

глава Киевского отделения Украинского института стратегий глобального развития и адаптации

 

1 Наименование места происхождения товара – объект интеллектуальной собственности определенного региона (наиболее известные примеры – пармезан, коньяк, портвейн и т.д.).

2 Правда, с моей точки зрения, «опорные» положения «Логико-философского трактата» следовало дополнить тезисами из «О достоверности», в частности, подобными №248 (Я достиг твердого грунта моих убеждений. Пожалуй, можно утверждать и то, что этот фундамент поддерживается всем зданием) и №362 (Но не обнаруживается ли здесь, что знание сродни решению?).

Теги:
1253







Матеріали по темі







Для того, щоб коментувати матеріали Religion.in.ua, необхідно авторизуватися на сайті за допомогою сервісу F-Connect, який використовує дані вашого профілю в соціальній мережі Facebook . Religion.in.ua використовує тільки ті дані профилю, доступ до яких ви дозволили сайту



Коментарі розміщюються користувачами сайту. Думка редакції не обов'язково збігається з думками користувачів.
Відвідувачі, що знаходяться в групі Гости , не можуть залишати коментарі в даній новині.
Останні коментарі
Опитування
настоятель парафії
парафіяльна рада разом із настоятелем та парафіянами
меценати, за кошти яких зведено храм
державні структури, що займаються реєстрацією парафій
усе, що вирішується на користь моєї конфесії, завжди правильно!
інший варіант