Продовження, попередні частини див. тут

Украинская идея, имея на протяжении истории различные содержательные модификации, отличалась от русской прежде всего тем, что была связана с задачами национального освобождения или, в лучшем случае, утверждения государственности, а не ее разрастания, или же реформирования, или же борьбы за положение в геополитических разделах мира. Это обусловило ее большую «заземленность», большую социальную демократичность (хотя аристократический компонент в отдельные периоды также был представлен). От русской она отличалась и меньшим размахом, никогда не замахиваясь на спасение человечества и удовлетворяясь более локальной ролью. Иной была и ее мессианская окрашенность (а эта окрашенность, различной интенсивности, время от времени давала о себе знать). Украинский народ не рассматривался как орудие утверждения Царства Божьего на земле; ощущение богоизбранности было более слабым, более «скромным». Этот более «мягкий» мессианизм стимулировался не гордыней великодержавности и не пафосом самодостаточности (или самоудовлетворенности), а скорее страдальческим ощущением обиженности, обойденности, самоощущением жертвы исторической несправедливости и жаждой «мягкого» реванша (этот страдальческий момент в российском мессианизме появился лишь после распада СССР и потери Россией «братских республик» - знаменитый тезис: «Россия больше всех пострадала» - как основание для идеи реванша далеко не мягкого). Украинский мессианизм не столько создавал исторические обстоятельства (в отличие от российского, бывшего «соавтором» могущества и разрастания Российской империи), сколько адаптировался к ним.

Во времена казачества элемент мессианизма присутствует в осознании Украины как форпоста христианства против «басурманства»; одновременно Запорожская Сечь - и твердыня православия в защите от католической схизмы. Тем временем Киево-Могилянская академия  амбициозно стремится предстать всеславянским светочем науки, а ученое киевское духовенство проявляет склонность к миссии модернизации московского заскорузлого православия. Со второй половины XVII столетия, после присоединения Украины к России, этот последний импульс усиливается иным: тогдашние украинские ученые патриотические круги надеются просветить Московию своей наукой и, скажем так, духовно овладеть ее, «украинизировать» (если обратиться к более позднему термину, употреблявшемуся именно в этом контексте и российскими исследователями досоветских времен ), использовать могущество московского государства для осуществления своего «просвещенного» православия и консолидации «русского» православного народа как наследника величия Киевской Руси. Этот «замысел» был реализован, но немного иным образом: Москва восприняла «украинизацию» лишь в той мере, которая нужна была для ее собственных потребностей, ведь всякий здоровый и мощный организм с удовлетворением включает посторонние примеси, успешно их переваривает и употребляет себе на пользу (почти двумя столетиями позднее это повторилось - в меньшем масштабе - с украинскими революционными народниками, а в начале XX столетия - отчасти с «боротьбистами» и «укапистами»). Вскоре на «украинизацию» наложилась «европеизация» (Петра Первого) и поглотила ее, затерла ее следы.

Еще один, и намного более выразительный, вариант украинского мессианизма предложило Кирилло-Мефодиевское братство под влиянием нациоромантических, в частности немецких, идей начала XIX столетия, Мицкевичевых «Книг народа польского и пилигримства польского», прямо апеллируя к библейскому: «Камень, отвергнутый строителями, станет краеугольным». Впрочем, и у Достоевского встречаем такое: «...Нищая земля наша, может быть, в конце концов скажет новое слово миру». Из исторических обид и страданий украинского народа, из несоответствия его положения его достоинствам они выводили ему миссию проводника в возрождении славянских народов, в создании конфедерации славянских республик (альтернатива монархиям и деспотиям), призванной стать для всего человечества образцом справедливого сосуществования (этим, а также своей «надконфессиональностью» славянская идея кирилло-мефодиевцев принципиально противостояла московско-гегемонистской и царистско-православной идее российских славянофилов).

Легкий отблеск мессианства украсил украинское демократическое движение конца XIX - начала XX столетия, о котором в свое время А. Луначарский отзывался как о наиболее симпатичном из всех демократических движений народов России, а также заметно коснулся идей творцов УНР.

Надежда то на мессианский освободительный порыв украинского народа, то на неперсонализированного украинского Моисея (или же на украинского Мессию) откликалась в сокровенных мечтах многих великих украинцев; здесь может быть немало ассоциаций - от Франкового «Моисея» («Труснеш Кавказ, впережешся Бескидом, покотиш Чорним морем гомін волі...») до бесшабашного Тычининого: «Воздвигне Вкраїна свойого Мойсея, - Не може ж так буть! ...» (Впрочем, здесь речь идет о миссии самоосвобождения, самоспасения и самоутверждения, а не о несении мировой благодати. И не сравнить этого с размахом трансформации мессианской идеи в поэтический миф в российской литературе - от Достоевского, Тютчева, Белого, Клюева, Блока, Волошина - до Даниила Андреева ...).

Тезис боротьбистов-укапистов и «национал-уклонистского» крыла КП(б)У об особой роли Украины, украинского примера в пробуждении и революционном движении народов Востока, будучи целиком реально обоснованным, приобретал поэтическо-мессианский характер в патетике Миколы Хвылевого с его «азиатским ренессансом» - при ведущей роли Украины.

Разнообразные, хотя и очень приглушенные отзвуки украинского мессианизма можно услышать в нынешнем духовном пространстве Украины: от переакцентированных представлений об исключительной роли Украины в развале СССР (хотя вообще можно сказать, что российский большевизм в самом деле постоянно разбивал себе лоб об украинскую проблему, начиная с 1918-1919 гг.), об особом посткоммунистическом пути Украины (нереализованный!) - до утешительных патриотических, вульгарно-компенсаторских (на фоне комплекса второсортности) иллюзий о наших фантастических масштабов возможностях, о несравненной древности украинского этноса и его прометеевской роли как первотворца земледельческой цивилизации, о мировом первородстве украинского языка... (Здесь, правда, мы, кажется, немного опоздали. Еще в 1799 году немецкий ученый Д.Г.Гассе доказал, что Адам и Ева говорили по-немецки. В начале XIX столетия венгерский ученый Иштван Хорват обнаружил следы венгерского языка в раю, а Йожеф Гида в 1837 году опубликовал статью «Во времена Моисея в Египте говорили по-венгерски». Их всех поправил А.Кемпе: Бог говорил по-шведски, Адам - по-датски, а змей прельщал Еву - по-французски [32, 17-19]. Так что в райских кущах не звучал ни украинский, ни даже хорватский, несмотря на противоположные утверждения...). Достойным завершением этого направления патриотической мысли являются многочисленные публикации определенной части нашей прессы на тему пророчества знаменитого Нострадамуса о том, что новое возрождение человечества начнется с берегов Днепра. Очень своевременная и очень весомая поддержка нам в наших заботах с постголодоморовской, постгулаговской, постчернобыльской и почти постукраинской независимостью...

Хотя мессианство в целом - порождение христианского умонастроения, однако, как и в современной России, оно и в Украине кое-где оборачивается воинствующим антихристианизмом - различного рода утверждениями (в том числе и «рунвировского» толка) о том, что христианство - порождение еврейского духа, что принятие его было надругательством над украинским народом, исказило его природный характер, иcкривило исторический путь и тому подобное...

Таким образом, если российская мессианская идея, пройдя фазу расцвета в XIX столетии и фазу пермутации в первой половине XX столетия, ныне вступила в фазу мучительного старения, приобретая драматически-шовинистические формы (хотя иногда и комедийные), то украинская мессианская идея, никак не дождавшись стадии реализации и не выйдя из фазы инфантилизма, сегодня в своих имитировано-агрессивных вариантах (наподобие «грозных» заявлений лидеров УНА-УНСО, перед которыми должны были бы трепетать соседние народы) приобретает трагикомический характер как сугубо фантастическая идеология. А содержания, способного обеспечить ей значение стимула национального развития, никто ныне ей еще не придал.

Однако фактическая историческая снятость национальной идеи с мессианским «восторгом» как в России, так и в Украине, конечно же, не означает, как уже говорилось, снятости вообще, неактуальности «нормальной», адекватной национальной идеи. И российское, и украинское общества находятся в процессе ее поиска (каждое своей), хотя в красноречивых версиях  недостатка нет. В обоих обществах этот процесс усложняется мучительной, на продолжительный исторический период явленной "переидентификацией", но различного содержания: в России - связанной с необходимостью осмыслить реальную потерю роли этноса-суперстрата и трудностями с «освоением» роли аутентичной современной нации в многонациональной федерации, а в Украине - связанной с постепенным преодолением комплекса этноса-субстрата и «освоением» роли такой же современной нации (нации политической - нации всех граждан Украины).

При этом русская идея, конечно же, будет ориентироваться  на обеспечение максимально престижного места России в современном мире. А украинская? Каким может быть оптимальное место Украины в мире? Может ли Украина в ближайшем будущем осуществить какую-либо миссию общечеловеческого или общеевропейского значения?  Сложно гадать. Стартовые условия на сегодня крайне неблагоприятны. Но историотворческий и культуротворческий потенциалы нашего народа не следует сбрасывать со счетов. Уже и сегодня Украина, с ее миролюбивой политикой, играет незаурядную роль в обеспечении политической стабильности и безопасности на Востоке Европы.

Не исключено, что ей, учитывая ее стратегическое положение между Востоком и Западом, между Югом и Севером, учитывая ее исторический опыт усвоения и объединения различных культурных традиций, достанется новая роль в обеспечении их симбиоза - то есть, не сама по себе достанется, а может быть получена благодаря соответствующей политической и культурной свободе, соответствующему интеллектуальному труду.

Украина в своей истории стала ареной противостояния между католицизмом и православием. Однако она имеет и опыт примирения двух конфессий (в частности в так называемой униатской, или греко-католической Церкви, католической Церкви восточного обряда, ставшей определенным, хотя и не окончательным и не всеми одинаково оцененным компромиссом), и опыт экуменических направлений религиозной мысли. Возможно, ей предназначено внести свой вклад в мировое экуменическое движение, становящееся все более осознанной необходимостью, по крайней мере для христианской части человечества.

Должна сказать свое слово Украина и в экологическом движении, в создании нового экологического сознания человечества. К этому ее обязывают не только Чернобыльская трагедия и уродливость унаследованной от СССР структуры промышленности со страшной мерой нагрузки на природную сферу, но и полузабытые, вполне пригодные к регенерации традиции народной культуры, народного мировоззрения...

Но самые большие надежды можно было бы возлагать - при наличии соответствующих благоприятных условий, конечно, о чем далее, - на перспективы развития национальной культуры. Во-первых, в Украине, как мало где еще в Европе, сохранились глубокие истоки аутентичного народного творчества (в песне, слове, живописи, ремеслах и т.д.), которые всегда были спасательным резервом для профессиональной культуры и генерировали, скажем так, совокупный художественный талант нации (не случайно же на наших певцов и других исполнителей существовал и существует немалый спрос во многих странах). Это обстоятельство, выходящее далеко за пределы только лишь искусства. Ныне в Европе все более осознается негативное влияние на духовные аспекты жизни и на культуротворческий потенциал народов - механического усвоения унифицированных потребительских стандартов. Это стимулирует драматический пересмотр отношения к традиционным культурным нормам. Культурнический неоконсерватизм исходит из того, что жизнь в своих природных основах и человеческая психика, поведение изменились значительно меньше, чем предусматривали модернистские проекты, и что народы, не забывшие свой исторический опыт и не избавившиеся от своей традиционной культуры, в большей степени способны сохранить духовное здоровье и ответить на вызов будущего.

Во-вторых, украинская культура ввиду известных исторических причин не имела беспрерывной линии развития; она много раз вынуждена была начинать все будто заново (хотя на самом деле накопленный потенциал, историческая база все-таки постоянно присутствовали в «подсознании» культуры). Это обусловило огромные потери, пропускание целых этапов и стилей европейской культуры. Но, с другой стороны, парадоксальным образом это обстоятельство, принуждая национальную культуру при неравных условиях конкуренции постоянно «догонять» и компенсировать потери, оказывало содействие оригинальной контаминации различных стилей и порождало такие самобытные синкретические явления, как украинское барокко ХУII-ХУIII столетий, как украинский неоромантизм конца XIX - начала XX столетия (не говорим уже об универсализме Шевченко и Франко - здесь нужны другие измерения), украинский авангард 20-х годов; модернизм некоторых «шестидесятников»; украинское поэтическое кино; а ныне - своеобразная рецепция постмодернизма и др. Сюда приобщается еще одно весомое обстоятельство. Под страшным давлением идеологической и эстетической цензуры, а также русификаторской нивеляции украинская культура накопила огромную «сжатую» энергию неиспользованных возможностей, приостановленных порывов, и эта «пружина», начиная распрямляться, обещает незаурядный культурно-исторический прорыв. Правда, только обещает...

Наконец, в-третьих, еще одна версия возможного развития ситуации. Культура - величина относительно самостоятельная и самостимулированная в том понимании, что она не детерминирована непосредственно материальным развитием общества. Бывает, наоборот, что в культуре концентрируется национальная энергия, нереализованная в практических сферах исторической деятельности. «В истории нередок парадокс, - пишет российский культуролог, - когда прорывы в культуре, в духовном, эстетическом, нравственном опыте осуществляют не наиболее преуспевшие по меркам материального благополучия и могущества, а, напротив, несущие бремя экономической или военной неудачи. Они развивают мощную компенсаторскую активность в сфере духа и, случается, «завоевывают» своих завоевателей по меркам духовного превосходства, по критериям стиля и вкуса»[33, 178].

Автор ссылается на примеры Греции, завоеванной Римом, и посленаполеоновской Германии, но, вне сомнения, имеет в виду и нынешнюю Россию после поражения СССР в «холодной войне» и его развала. (Мысль о преимуществах российской безтрадиционности над европейской стесненностью традициями высказывал, вопреки другим своим оценкам, П.Чаадаев в «Апологии сумасшедшего»).

Возникает соблазн применить аналогичный критерий относительно Украины, которая, кажется, имеет большие, хотя и несколько иные, основания подпасть под этот парадокс. И такие попытки делаются. Вот, может быть, наиболее выразительный образец: «Богатство культурной традиции - далеко не всегда и не во всем преимущество. Традиция сковывает. И не Византия, сохранившая великую традицию, а более «варварский» Запад Европы (а в ней совсем «варварский» северо-запад, а не Италия) совершает прорыв к демократии и свободной экономике. И на Востоке первый успешный переход к современному обществу совершает не Китай с его величайшей культурной традицией, а Япония, с культурой более молодой и «провинциальной». Может быть, нечто подобное мы видим и при сравнении России и Украины. Само богатство и специфический характер российской культуры, формировавшейся в имперских и недемократических условиях, могут быть препятствием при решении задач построения демократии, а бедность и «плебейский» характер украинской - сказаться преимуществом» [34, 162].

Затруднительно сказать, имеет ли это предположение шансы скоординироваться с исторической реальностью (историческим будущим). Слишком сложная комбинация благоприятных условий нужна для его исполнения. (Более близким к осуществлению оно было в начале XX столетия и в 20-е годы, при мощном взрыве творческих сил украинского народа, - до физического уничтожения «украинского возрождения»). Но - история не остановилась, у нее в запасе всегда немало сюрпризов, и горьких, и отрадных...

И здесь, кажется, стоит учитывать еще один фактор. Состязательность (или борьба) обществ - стимул развития, гарантия от застывания и тупиковости, но вместе с тем она может задавать принудительное направление развитию. В реальной истории национальные ценности, идеи, установки всегда претерпевали внешнее давление, нередко становились жертвой конкурентности, не успевая или не сумев раскрыть собственные сущности. Картина исторической состязательности этих идей и сущностей в значительной мере обезображена в результате диктата внеценностных, прагматических потребностей. Одной из таких деспотических прагматических потребностей в истории была (и остается) потребность военной эффективности обществ, деформировавшая  структуру их ценностей и лишившая перспектив общества более гуманистически настроенные. Не менее зловещим было и все в большей мере становится действие потребительского импульса (гипертрофия потребительского стандарта), которое, апеллируя якобы к естественным человеческим потребностям, на самом деле или искажает их, или эксплуатирует их совсем не в направлении развития человеческой личности и духовных ценностей. В современном мире верх берет общество, настроенное на бесконечное удовлетворение бесконечно самопорождаемых причудливых, но примитивных потребностей, а не общества, которые могли бы сосредоточиться на духовном развитии своих граждан при обеспечении действительно необходимых потребностей.

Такая глобальная ситуация вносила и будет вносить свои важные, временами совершенно неожиданные, коррективы и в перспективы развития национальных культур, и в их «диалоги».

32. См.: Рат-Вег Иштван. Комедия книги. - М., 1982.
33. Панарин А. О возможностях отечественной культуры // Новый мир. - 1996. - № 9.
34. Фурман Дмитрий. Украина и мы // Дружба народов. - 1995. - № 3.

Продолжение тут