Существует выражение - «еврейская мама». Моя мама – безродный космополит. Как-то она прислала мне мацу. Я спросила – зачем? И тут она мне ответила: «Чтобы не забывала своих». Каких своих? Своими для мамы большую часть жизни были «униженные и оскорбленные». «Хижина дяди Тома», ирландцы и т. д. И, конечно, евреи, но именно по этой причине.

Мама мамы была русской. Правда, был еще дедушка, еврей, мамин отец, погибший во время войны, когда маме было 8 лет, человек, память о таланте ученого и стремлении к справедливости которого мама пронесла через всю жизнь. Я читала его дневник. Дедушка был человек честный, горячий и во многом слепо советский. И национальность для него имела значение только в том смысле, что все равны. Правда, существует история, как его, талантливого еврейского мальчика, не приняли в гимназию, потому что там была квота на евреев. Он все сдал отлично, но приняли сына какого-то богатого еврейского купца. А дедушке уже сшили гимназическую форму и фуражку, которую он с гордостью примерял, и после всей этой истории он горько плакал.

Как-то, когда я выслушала в очередной раз эту историю, мне захотелось трагического продолжения, и я спросила маму – ну и как же дедушка учился? Подразумевая, что он, наверное, стал учеником сапожника, а учился по ночам и, как говорили тогда, сам всего добился. Но мама ответила как-то немножко растерянно – «кажется, в частной гимназии». Правда, трагическая деталь все-таки появилась – семья была довольно бедной, экономили электричество, и дедушка на всю жизнь испортил себе глаза, потому что читал у окна при свете уличного фонаря.

Когда маме исполнилось шестнадцать лет, обе бабушки, русская мамина мама и старшая сестра дедушки, которая не вышла замуж и стала моей родной бабушкой (в ее честь меня назвали Ольгой, и считалось, что именно от нее каким-то генетическим зигзагом я унаследовала литературные способности), сообща убедили маму, что писать в паспорте «еврейка» - нерационально.

Как-то вспомнился случай, который произошел, когда мне было лет тринадцать. Мы жили на самой окраине, и от деревенских домиков нас отделяла ограда, около которой был маленький столбик с надписью «граница города Киева». Можно было пролезть в дырку, и у какой-нибудь бабушки, согнувшейся над грядкой, тут же купить килограмм клубники. Ходили деревенские и по квартирам, предлагали, например, картошку. И вот как-то в дверь позвонили, бабушка Оля открыла. На пороге стоял неказистый мужичок. Он сказал: «А я вот тут договаривался с такой… евреечкой…». Бабушка поняла, что речь идет о маме, и горячо возразила: «Она не еврейка.» И для убедительности - вероятно, подумав, что в этот момент он рассматривает ее собственный, одновременно толстоватый и длинный нос - cамоотверженно добавила: «Это я – еврейка. А она – не еврейка».

У бабушки Оли было выражение, которое я не смогу написать правильно, потому что никогда не видела его написанным. Очевидно, на латыни: «Экс нострис». Мама уверяет, что это означает «из наших». Что-то подобное бабушка могла с гордостью пробормотать про себя, когда смотрела выступление советского сатирика Аркадия Райкина. Мама к Райкину относилась равнодушно, шуточки о бюрократах и бытовых проблемах казались ей скучными. Мама любила Марселя Пруста. Я понимала Райкина и любила маму. Я всегда чувствовала какую-то особенную тонкость, которая отличала ее от других наших знакомых, и которую сама она часто, наверное, воспринимала как ущербность. И старалась приспособиться, как-то угодить, и говорила - «ну да, вот такая-то на моем месте сделала бы так-то». А потом махала рукой и уходила, как написал ей один из самых близких ее друзей, «в свой выдуманный мир». Он же как-то сказал ей, что она похожа на ежа колючками внутрь.

Я, пока жила с мамой, почти постоянно читала, мечтала, обдумывала, но действовать не умела, и поделиться этим мне было не с кем, хотя у меня была близкая подруга. Первый раз серьезно поговорить о прочитанном я смогла в 21 год с хиппи, который тогда работал дворником в Казанском соборе, и впоследствии стал православным философом. А тогда  я  всегда как-то чувствовала разрыв между нашими принципами и нашей жизнью…

По поводу Пруста – как-то у нас взяла его почитать мамина приятельница по походам, интеллигентная учительница математики, которую очень любили ученики. Ей нравилось остроумно рассказывать, быть в центре внимания, и выражалась она иногда с грубоватым юмором, который на многих действовал жизнеутверждающе. Пруста она отдала мне в руки с краткой характеристикой – «такое может читать только твоя мать». Кстати, мама никогда не произнесла бы о себе «я – интеллигентный человек». Хотя бы потому, что улавливала в этом определении какое-то стремление отгородиться в определенную касту, «свой круг», возвыситься над «неинтеллигентными», и это ей не нравилось. Кроме того, в том, что обученный грамоте человек читает разные книжки, мама не видела ничего особенного. Будучи человеком очень способным, она не видела в себе большого таланта, а к способностям своим относилась весьма пренебрежительно. Требовательное отношение к себе невольно распространялось на других. Что касается присущей этому слою рефлексии, то мама, будучи сама к ней весьма склонна, видела в этом не сколько достоинство, сколько недостаток. Тем более, что большую часть своей жизни принадлежала к интеллигенции советской, на каждом шагу увязавшей в компромиссах.

Я бы сказала, что в нравственном отношении Бог дал маме тонкий вкус. Но у нее не всегда хватало мужества ему следовать, и подспудно ее это мучило. Кроме того, она была робким человеком, не до конца уверенным в своей правоте, и терялась как перед невежественным начальником, так и перед собственной обнаглевшей аспиранткой. Кстати, она никогда не произнесла бы сочное слово «обнаглевший». Она могла точно отметить чей-то недостаток, но старалась выбирать самые корректные формулировки.

Я была человеком, с которым она вела себя наиболее естественно. Как-то само собой, на уровне инстинкта, как дети перенимают интонации родителей, я переняла от нее правило, что к любому человеку нужно относиться с предельным уважением независимо от образования, положения и уровня интеллекта, потому что все это не главное. Применяли мы с мамой это правило, как всякую теорию, часто неуместно, но потом я как-то стала более трезво оценивать ситуацию. Я была глубоко уверена, что неодаренных людей не существует, что у каждого особое призвание, данное Богом. Но постепенно поняла, что совершенно необязательно слушать стихи графомана. А потом к этому добавилась уверенность, что это еще и не полезно самому графоману. Потому что есть же у него какие-то реальные таланты, которые он закапывает, тратя время на чепуху.

Мама испытывала тоску по пониманию, которую глушила, например, посещением концертов или спектаклей, часто посредственных, в которых всегда старалась отметить что-нибудь интересное. Зритель и слушатель мама благодарный. Кроме того, в ней всегда теплится надежда на  неопределенное будущее, в котором что-то изменится. Еще когда мы жили в киевской Феофании, мама часто ранним утром ходила купаться на озеро, и рассказывала мне, как вода еще окутана туманом, и она плывет, плывет сквозь него навстречу восходящему солнцу. Вот это чувство – движения в тумане -  мне кажется, близкий ей образ.

Благочинная в монастыре сказала ей в трудный для меня момент, что она сможет душевно помочь мне, если примет крещение. Мама тут же одолжила у меня косынку и побежала в церковь. Там уже шел обряд крещения, мама хотела присоединиться. Ее спросили, верит ли она в Святую Троицу, она растерянно ответила, что не знает. Ей посоветовали подготовиться. Крестилась она через несколько дней в другой церкви, где на вопрос о вере ответила, что хотела бы поверить. Она ходит к исповеди и причастию, но многое так и остается для нее закрытым, и на свои вопросы она не всегда находит ответ.

Что касается мацы, то я не ем ее, потому что понимаю, что Пасха может быть только одна. А мама до недавних пор ела – в память о том, как любила и заботилась о нас бабушка Оля, как она изо всех сил старалась, чтоб у нас было "как у людей", а мы в ответ смеялись и «фокусничали», и бабушка с горечью говорила, что отдает нам всю душу, но говорить с нами - «как об стенку горохом». Мама, ничуть не интересуясь иудаизмом (думаю, что в обществе иудеев она тут же почувствовала бы себя чужой и еще более одинокой), ела мацу немножко и из чувства протеста. Она из тех людей, которые не выносят движения в строю, пока сами не решат, что им нужно двигаться в этом направлении.

У мамы осталось чувство какой-то нереализованности, связанное, во-первых, с моей сумбурной жизнью, а во-вторых… Я не знаю. Я только чувствую, что  что-то важное у нее еще впереди.