Подходит к концу молебен. «Спаси, Господи, люди твоя…» Священник с энтузиазмом окропляет прихожан святой водой. Она бежит ручьем по лицу и по очкам. Ничего не вижу. Вытираю очки салфеткой. Над ухом слышу голос бабушки: «Это большой грех!» – «Что грех?» «Вытираться, благодать уйдет». – «Откуда вам это известно?» – «Батюшка сказал». – «А патриарх сказал, чтобы мы не верили бабьим басням». – «При чем тут патриарх? Я же говорю: батюшка сказал, это большой грех!!!»

Я задумался. Не о страшном грехе вытирания очков, а об отношении мирян, обычных прихожан, бывших строителей коммунизма, к священноначалию. Большинство из них знает, что оно есть, где-то и с кем-то решает важные церковные вопросы, но к моим личным проблемам, даже к моему религиозному мировоззрению не имеет никакого отношения, в отличие от моего батюшки. Патриарх для обычного прихожанина, особенно сельского, – фигура скорее мифическая, чем реальная. Телевизионная, газетная, политическая, из другого мира, с моим личным миром не соприкасающаяся. В какой-то мере – это наследие советской стратегии изоляции церкви от общества. Мне встречались прихожане, которые всю свою жизнь думали, что «филарет» – это церковная должность.

«Едет епископ, едет редко видимый глава поместной церкви, едет любящий отец к своим любимым детям, а дети, скопившись безобразными массами, молча стоят где-нибудь на площади и, по-видимому, совершенно равнодушно глазеют на проезжающую карету владыки, впереди которой скачет урядник, а позади в экипаже – становой пристав. И это в православной России…Очевидно, здесь мы что-то проспали, что-то важное упустили…» Это цитата из записок священника, служившего в екатеринославской епархии в начале ХХ в., который с болью писал об отчуждении между священноначалием и народом (Екатеринославские епархиальные ведомости. 1912. № 15).

Прошло сто лет. Карету заменили более совершенные способы передвижения, место урядника и пристава заняли отряды милиции, защищающие патриарха от верующих. Неизменным осталось только чувство равнодушия и недоверия.

Речи патриарха Кирилла об аскетическом самоограничении и противостоянии потребительскому мещанству звучат не из убогой монашеской келлии, поэтому воспринимаются как необходимый элемент церковной гомилетики, не более того. На фоне реального беззакония и тотального обнищания народа призывы к «справедливости и законности», ни к кому конкретно не обращенные, звучат как протокольная риторика. Обличения нравственных пороков не слишком убеждают без упоминания имен их носителей (за что, помнится, и пострадал святитель Иоанн Златоуст).

Приглашение же в «Русский мир», в котором «не будет первосортных и второсортных народов, в котором будут уважаться и развиваться их языки, культуры, религиозные традиции» дисгармонирует с политикой церковных издательств, популярно излагающих идеи «Русского мира» для прихожан.

Упомяну лишь названия нескольких публикаций из днепропетровского журнала «Спасите наши души»: «Мы слушаем голос России», «За веру, царя и Отечество», «Почему самодержавие лучше демократии», «Пора быть малороссом», «Черноморский флот никогда не уйдет из Севастополя!» Уважение к Украине, ее народу и языку, пронизывающее обращения патриарха, не очень сочетается с высказываниями священнослужителей РПЦ о том, что «Украина – это польская кличка», а украинского народа, как и его языка, не существует.

Не только исторический опыт, но и здравый смысл буквально кричит о том, что Украина в реальном «Русском мире» будет лишена субъектности, в лучшем случае ей возвратят былую роль колоритной экзотики, «поющей и пляшущей» страны, где живут сентиментальные, добрые, хитрые, не слишком умные и страшно ленивые малороссы, «склонные к праздности и неге» из-за плодородия их почвы (Военно-статистическое описание Российской империи. Т.11. ч. 4. Екатеринославская губерния. СПб., 1850. С. 97)

А это уже из другого жанра: «…Если б у меня были деньги, я бы сейчас сделался малороссийским поэтом… Стоит только взять лист бумаги и написать наверху: “Дума“; потом начать так: “Гой, ты доля моя, доля!“ или: “Сиде казачино Наливайко на кургане!“, а там: “По-пид горою, по-пид зеленою, грае, грае, воропае, гоп, гоп!“ или что-нибудь в этом роде. И дело в шляпе. Печатай и издавай. Малоросс прочтет, подопрет рукою щеку и непременно заплачет, − такая чувствительная душа! (И. Тургенев, “Рудин“).

Представления об украинцах, как о недоразвитых, инфантильных младших братьях-салоедах, пережили Российскую империю и СССР, без особых концептуальных изменений воплощаясь и в современном российском кинематографе.  

«Ядром «русского мира», – говорит патриарх Кирилл, – сегодня являются Россия, Украина, Беларусь, и святой преподобный Лаврентий Черниговский выразил эту идею известной фразой – Россия, Украина, Беларусь – это и есть святая Русь».

Однако упомянутая геополитическая мысль преподобного Лаврентия стоит того, чтобы воспроизвести ее в контексте и полностью: «В Польше была тайная жидовская столица. Поляков понуждали завоевывать Русь. Православных теснили со всех сторон, покровительствуя Польше, католичеству и унии. Очень не нравились слова: Русь и русский, поэтому назвали завоеванные поляками русские земли сначала Малороссией. Потом опомнились, что здесь есть слово Рос, и перезвали Окраиной. Слово «окраина» – это позорное и унизительное слово! Какая окраина?! Чего и почему «окраина», когда за этой мнимой «окраиной» находятся другие государства? И позже узаконили слова «Украина» и «украинцы», чтобы мы охотно забыли свое название «русский» и навсегда оторвались от святой и православной Руси» (Поучения, пророчества преподобного Лаврентия Черниговского. Спасо-Преображенский Мгарский монастырь, 2001. С. 123).

Лаврентий (Проскура) безусловно вел богоугодную жизнь, но вряд ли стоит вместе с ним канонизировать его геополитические теории и исторически некорректные утверждения. Тем более, когда идут споры о достоверности приписываемых Лаврентию высказываний.

По определению протодиакона Андрея Кураева, Русский мир – это мироощущение. «Русский мир, о котором говорит патриарх, это мир Сергия Радонежского, Гоголя, Бортнянского, Бердяева. Неужели все это лишь проводники тирании Кремля?» – вопрошает о. Андрей.

Но ведь все дело как раз в этом, в «лишь». И они тоже. Богатые и могущественные – в одном «мире» с сентиментальными, закосневшими в неге и праздности, поющими салоедами. Без них «Русский мир» будет не «миром», а только клубом любителей истории и древностей.

В ответ на понятные опасения украинцев по поводу вступления в «Русский мир» о. Андрей Кураев высказал мысль: «Понятно. Вы боитесь вступать в Союз писателей по той причине, что там уже есть несколько успешных писателей? Вы не станете писать по-украински, потому что это уже делал Шевченко, а по-русски потому, что не выдержите конкуренции с Гоголем?»

В этом есть логика. Как есть она и в том, чтобы инвалиду не выходить на ринг для конкуренции с Виталием Кличко. Или чтобы не снимать угол в коммуналке, если есть возможность жить в отдельной квартире.

О том, что конкуренция бывает не совсем равноправной, прекрасно знает и сам о. Андрей: «И вот искалеченная Церковь обратилась к искалеченному народу. Тихо, полуслышно, без блеска шоу и без мишуры лозунговой риторики…Слишком тихо. Мегафоны потребительского культа, поддержанные динамиками зарубежных сект, заглушили голос Русской Церкви. Слабостью Церкви и невежеством людей решили воспользоваться зарубежные секты… Они не знают православия, не любят его, и потому полны решимости его добить» (Кураев А. Протестантам о православии. Б.м., 1996. С. 6.).

Так вот, недоверие многих украинцев к мегапроекту «Русского мира» вызвано тем же опасением. Несмотря на, казалось бы, искренность уверений патриарха, что «Украина не должна и не может быть ведомой или младшим партнером в этом историческом деле», голос искалеченной Украины в новом общем доме может быть заглушен мегафоном «старшего брата». Пока что он громко и навязчиво убеждает нас в том, что причиненное нам увечье в виде «двуязычия» и «суржика» – это на самом деле наше «богатство», которое нужно лелеять и беречь.

Поэтому путь Украины в этот «прекрасный, новый русский мир» пока остается под большим жирным вопросом.