Эти заметки возникли как отклик на статью Глеба Коваленко „Переосмысление в РПЦ анафемы Льву Толстому как зеркало «Русского мира»“. Сразу замечу, что то немногое, что я читал ранее из материалов, написанных этим автором, вызывает к нему лично лишь уважение. Поводом же для написания моего материала является уверенность, что авторы уважаемого мной сайта «Религия в Украине» порой перегибают палку в своей критике «Русского мира».

Если же основной мой тезис сформулировать положительно, то он будет звучать так: далеко не все в концепции «Русского мира», продвигаемой патриархом Кириллом, направлено против единства украинского государства и украинского народа; эту концепцию можно и нужно понимать намного шире по смыслу и даже использовать в интересах Церкви Украины; а риторика, пронизывающая эту доктрину, возникла не пару лет назад, а присуща владыке Кириллу (Гундяеву) уже как минимум лет пятнадцать.

Относительно анафемы Льву Толстому

Теперь, прежде чем высказать свое мнение, я хотел бы уточнить два тезиса Глеба Коваленко, изложенных в той статье.

Первое. Глеб отрицает, что Синод «лишь констатировал уже свершившийся факт — граф Толстой сам отлучил себя от Церкви».

Но это действительно так, и здесь нужно строже провести разграничительную линию, а  именно: анафема Льву Толстому была не в форме проклятия – «да будет проклят, да будет анафема», а именно как констатация, опубликованная в газете.

Например, в общедоступной Википедии читаем:

Но прав Глеб в том, что это была вполне полноценная анафема в смысле прямого указания на отлучение от церковного общения за откровенно еретические взгляды. Однако само слово «анафема» ни в коем случае не является проклятием, пожеланием гореть в адском огне. Вероятно, любая анафема в этом смысле – лишь «констатация свершившегося факта».

Второе. Глеб оспаривает высказывание протоиерея Димитрия Смирнова, что «Льва Толстого никогда никто анафеме не предавал. Это все журналисты придумали».

О роли «журналистов» здесь нужно снова уточнить. Безусловно, Александра Куприна вряд ли можно назвать «журналистом». Он все же писатель, написавший 15 повестей и романов, а также множество рассказов. И именно в рассказе «Анафема», написанном в 1913 году, излагается популярная версия о проклятии автора «Войны и мира».

Суть сюжета таков: протодиакон должен был произносить на богослужении список анафематствований (а торжественное анафематствование на богослужении уже явно ближе к своего рода проклятию – по крайней мере, в сравнении с публикацией в газете). И вот, этот протодиакон вместо анафемы Толстому произносит «многая лета». В сердцах будучи готов даже снять с себя сан и понести любое наказание, он говорит: «Верую истинно, по символу веры, во Христа и в апостольскую Церковь. Но злобы не приемлю».

Что же мы можем сказать об отношении к наследию Льва Толстого? Для его современников – а Глеб справедливо приводит цитаты ныне прославленных в лике святых святителя Феофана Затворника и святого праведного Иоанна Кронштадтского – его антицерковные публикации и высказывания были безусловным вызовом Православию. Тогда они были вызовом церковному сообществу, и в результате анафема, хотя и со смягченными формулировками, таки состоялась.

Но отношение к наследию писателя сегодня – это вопрос личного выбора. Главное: то, что возмущало в графе Толстом столетие назад, сейчас уже давно позабылось. И для европейцев Лев Толстой наряду с Федором Достоевским – лицо русской культуры. И причинной связи с продвижением концепции «Русского мира» здесь, по-моему, никакой. Просто сейчас отмечается 100-летие со дня его смерти, и это повод снова осмыслить его наследие.

Другие примеры «икономии»

Подобное дезавуирование строгой позиции «акривии», характерной для прошлого, не единственно. Сам Глеб упоминает о Поместном Соборе РПЦ 1971 года. Тогда Собор принял решение «о признании старых русских обрядов спасительными, как и новые обряды, и равночестными им» и «об отвержении и вменении, яко не бывших, порицательных выражений, относящимся к старым обрядам».

Даже более свежий пример – восстановление канонического общения РПЦ с Зарубежной Церковью в 2007 году. А ведь раньше представители РПЦЗ числились в «пособниках фашизма», занимались раскольнической деятельностью на территории России после 1990-го года и т.д. Но формулировка такова: «Ранее изданные акты, препятствовавшие полноте канонического общения, признаются недействительными либо утратившими силу».

Есть и ряд других примеров помимо РПЦ. Среди них взаимное снятие анафем между Римом и Константинополем в 1965 года, провозглашенная папой Павлом VI и патриархом Афинагором. Из более богословских сфер – смягчение отношения к несторианам и монофизитам, расхождение с которыми рассматривается все чаще как вопрос разности терминологии и влияния негативного исторического контекста.

Еще один известный пример – смещение акцентов в вопросе анафемы Оригену: анафематствовался оригенизм, а не сам Ориген, да и много позже его смерти и проч. Одним словом, смягчение Православной Церковью ригористических позиций прошлого – это скорее характерная тенденция конца ХХ – начала ХХІ веков, и она совсем не обязательно сводится к укреплению кем-то своих геополитических концепций. 

Об анафеме Ивану Мазепе …

Теперь о Мазепе. Главное: снятие анафемы – дело православных украинцев, а не «клятой Москвы». Именно в Украине, и особенно в Киеве на пожертвования Мазепы построено много храмов, в которых он поминался за упокой души как ктитор. Диакон Андрей Глущенко действительно однозначно показал, что анафема Мазепе – незаконна, т.к. вынесена по политическим мотивам. Ее и отменять не надо: просто надо доказать ее незаконность из-за чрезмерного давления политической власти.

А то, что отношение в РПЦ к давлению государства в целом не так уж положительно – достаточно известно. Церковь не всегда следует в фарватере государственной политики, несмотря на традиционное мнение о «симфонии». Об этом говорят и прославления в лике святых митрополита Филиппа, архиеп. Арсения (Мациевича), да и отпор нынешними официальными представителями Церкви превозношения Сталина, Ивана Грозного и т.д.  

Поэтому вопрос о Мазепе может стать в один ряд с другими примерами осуждения цезарепапистских тенденций в истории РПЦ, но на это необходима воля и четко изложенная аргументация церковной комиссии, а не по сути частного лица. Комиссия ведь была создана, но о ее работе ничего не слышно. И в этом смысле жесткие слова прот. Смирнова – это лишь частное мнение ангажированного чиновника, но отнюдь не официальная позиция РПЦ.

… и патриарху Филарету

С патриархом Филаретом дело сложнее. Чтоб не углубляться, замечу лишь два момента. Первое, он действительно до сих пор действует против «единой соборной Церкви», исповедуемой в Символе веры. Формулировка собора 1997 года звучала: «Монах Филарет не внял обращенному к нему от лица Матери-Церкви призыву к покаянию и продолжал в межсоборный период раскольническую деятельность, которую он простер за пределы Русской Православной Церкви, содействуя углублению раскола в Болгарской Православной Церкви и принимая в общение раскольников из других Поместных Православных Церквей». Он и сейчас порой пытается продвигать идею существования «параллельной семьи православных Церквей», не признаваемой каноническими поместными Церквями. Но второе, и психологически более важное: он отлучен от Церкви по настоянию именно украинских архиереев, и анафема эта отнюдь не готовилась тщательно – она стала некоторым экспромтом в работе Архиерейского собора.

В последнее время работает «комиссия межсоборного присутствия по вопросам противодействия церковным расколам и их преодоления». В рамках ее работы были приняты предложения, ранее казавшиеся немыслимыми. Так, митрополит Иларион (Алфеев) призвал принимать группы раскольников без перекрещивания и повторения других церковных таинств (в частности миропомазания и брака). В этом списке потенциально признаваемых таинств нет лишь хиротонии, но это потому, что массовых переходов священнослужителей пока не предвидится, и этот вопрос может обсуждаться и позже. Неоднократно подчеркивал владыка Иларион и то, что процедура принятия из раскола не должна быть унизительной для возвращающихся в каноническую Церковь.

Таким образом, именно при нынешнем московском патриархе активизировались попытки со стороны РПЦ, а не только УПЦ к преодолению раскола. А методы этого преодоления зависят от способностей «объекта воздействия», т.е. условий, которые смогут сформулировать и по сути навязать возвращающиеся в каноническое церковное общение.

О Русском мире

Это опять-таки очень обширная тема, к которой мне хотелось бы сделать лишь несколько замечаний.

Во-первых, в устах нынешнего предстоятеля РПЦ тема «русского мира» - лишь обратная сторона его же активной критики либерализма и секуляризма, которая была активной в его проповедях в 1990-х. Он отвергает «цивилизацию смерти», иными словами допущение греха как нормы. Ольга Седакова называет такую позицию европейцев «новым гуманизмом», который стремится «сохранить человеческое достоинство за больным, уродливым, безумным, порочным, бесталанным, невежественным существом… Но вместе с тем отрицаются старые представления здоровья, красоты, разумности, добродетели, таланта, образованности». Отрицается норма: а потому «все мне позволено» и права человека как индивидуума ограничены лишь правами другого такого индивида.

Мой опыт жизни в Западной Европе свидетельствует: эта тенденция действительно сильна в обществе. Хотя многие Церкви Европы пытаются ее оспорить, она все еще остается превалирующей.

Во-вторых, стремление патриарха Кирилла утвердить «русский мир» на ценностях Святой Руси – это проекция в прошлое, и автоматически критика многих пороков настоящего. Она вполне продуктивна и для россиян, и даже для многих украинцев. Однозначно отрицательной стороной этого концепта является его возможная политизация, когда реальные основания тоски по «Святой Руси» оказываются воспоминаниями о могуществе Российской империи от Ивана Грозного до Михаила Горбачева.

В оправдание церковной позиции можно сказать: настроения постсоветских людей и так во многом определены ностальгией по относительно недавнему благополучию советского застоя с его ощущением уверенности и собственного достоинства. А попытка со стороны Церкви внести сюда духовную составляющую – это лишь преображение и укрепление тех нравственных устоев, на которых во многом было основано советское общество.

Как иллюстрация – конкурс «Имя Россия» на российском телевидении в 2008 году, в котором тогдашний митрополит Кирилл поддерживал кандидатуру Александра Невского. И он победил, опередив «государственников», опять-таки от Ивана Грозного до Иосифа Сталина. Так что обращение к древности, к «Святой Руси» - это не всегда лишь повод сохранить Украину в своей орбите; для российской аудитории это означает привить вкус к многовековой традиции, где государственные интересы не всегда отрицали святость и боролись с нею.

Вместо заключения

К сожалению, для Украины многие аспекты ее истории сложно вписываются в концепцию единой истории «Русского мира»: это и тот же Мазепа, и вопрос голодомора 1932-33 гг., и методы насаждения православия в Западной Украине после 1939 года, и многие другие. Однако переоценка отношения к Льву Толстому – пример способности иерархии РПЦ к изменениям, к смягчениям ригоризма и поиску «икономии». Выше я приводил ряд примером такого смягчения в относительно недавнем прошлом, и убежден, что в отношении украинцев такое тоже возможно.

Под давлением обстоятельств иерархия РПЦ способна к компромиссам. А стремление преодолеть украинский раскол, и тем самым укрепить церковный мир в рамках всей РПЦ и даже всего православия – серьезный аргумент в диалоге с российским государством. Церковная иерархия РПЦ не хочет остаться в изоляции от мира со своими боголюбовскими старцами, пензенскими закопанцами и прочими маргиналами. А потому если патриарх Кирилл готов представлять интересы Украины перед Кремлем, то тем более он готов вписать интересы украинской части Церкви в общую систему интересов РПЦ. Есть уверенность, что отстаивать позицию и интересы Церкви Украины в контексте, который становится более сложным и в котором возрастает взаимозависимость различных центров влияния, вполне возможно. Но и вода не под всякий камень течет, а двери отворяют лишь тем, кто стучится.