Всегда, когда слышу киево-печерский распев, у меня трепещет сердце. Что-то в нем есть такое, что торкает за душу невообразимо. Считаю, что это лучший музыкальный шедевр в церкви. Никакие там, Чайковские, Ведели с прочими Бортнянскими и рядом не стояли. Тут и сравнивать нельзя – это другое. Тысячи верующих сердец, не одно поколение монахов все это растило, как драгоценную жемчужину. А великий композитор, хоть и верующий и может думать во вселенском масштабе, но для этого ему может не хватить жизни.

Вот почему Бах так немцам пришелся по душе? Потому что он за основу своей музыки  брал родные немецкие «Во поле береза стояла» — вот немец и  слышал, преображенный в планетарном масштабе, свой родной, может  быть, даже когда-то языческий напев. Но эта, допустим, вульгарная народная песня становилась высочайшим богословием в руках великого мастера.

А у нас? У нас был византийский канон. Это тоже хорошо, но по-своему. Это тоже стало родным, но все равно не наше. У нас таким родным (как немцам Бах) веет от киево-печерского распева. Это переплавленные народные песни, и грустные и веселые. Вся украинская душа выливается в этих вроде бы простых (это же пели музыкально необразованные монахи), но гениальных созвучий. Просто невозможно описать все те волны чувств, молитвы, которые отображены в этом распеве. Вот взять, например, запев 103 псалма и «Дивлюсь я на небо» - тональность та же, тесситура та же, мелодичный рисунок очень похож. Если прислушаться, то все это можно услышать в любом лаврском песнопении. Конечно, что-то лучше, что-то хуже, но свое начало, свой родник это музыка берет в душе украинского народа. Конечно, большое влияние оказали различные влияния других культур: болгарской, византийской и т.д., но это дало основу новому –  тому, что стало общим народным шедевром. Особенно ярко это видно в знаковых песнопениях киево-печерского распева — покаянный канон, большая херувимская, служба на успение и многое другое. Они затрагивают нашу душу, нашу украинскую душу.

Дадим слово классику:

«В великій лаврській церкві йшла одправа. То було саме на страсть в чистий четвер. Вся велика церква ніби палала свічками і була набита народом. По церкві неначе розливалось огняне море, заливало закутки, йшло поза стовпами, переходило на стіни, спалахнуло на високому іконостасі до самої бані, розтопило на щире золото іконостас і повисло під банями огняними краплями на панікадилах. Після кожної євангелії дзвонили в дзвони. Серед церкви виходили ченці, ставали півкругом і співали страсні пісні. 
Палажка й Мелашка посвітили свої свічки й впали навколішки. Сорок душ ченців у чорних клобуках співали серед церкви такі жалібні пісні*, неначе хотіли виплакати в піснях всесвітнє горе. То був не жаль, не плач горя, а якийсь слізний крик, якесь море сліз, що зливалось тисячі літ, і злилось докупи, і полилось піснями з грудей. Здається, в тому морі сліз текли ріки народного горя од самого початку світу, горя од холоду й голоду, од меча, од огню, од татар, од царів, од панів, од жидів, од дужого й багатого, од дикого звіра... 
Якась надзвичайна туга лилася слізьми з тих давніх лаврських пісень, складених сотні літ... І Палажку, і Мелашку здавило за серце. В тих сльозах співу ніби текли ріки їх власних сліз од їх бідності, од панщини, од московських та польських закуцій, од давнього польського ярма, од жидівського здирства... 
Палажка плакала, аж ридала, Мелашка ніби почула в тих піснях, впізнала своє горе в свекрушиній хаті і залилась слізьми.»

Иван Нечуй-Левицький «Кайдашева сім’я»

Ну и конечно, невозможно еще раз не послушать — псалом 103 Киево-Печерского распева.

-----------------------------------------

*есть предположение, что это великое «Святый Боже» лаврского распева в конце славословия