Если спросить у любого образованного человека: Кого вы считаете наиболее православным из русских классиков, почти любой  без колебания ответит – Достоевского. Религиозные журналы, православные сайты и телепрограммы посвящают  Федору Михайловичу отдельные выпуски, исследования интервью с литераторами и т.д. Все уже знают, что под видом старца Зосимы в «Братьях Карамазовых» изображен настоящий святой – преподобный Амвросий Оптинский (1812 – 1891 гг.), которого писатель посещал неоднократно. Другие считают Достоевского пророком, указывая на те места в «Бесах» где описаны ужасы торжества коммунистической идеологии. Действительно, писатель  во многом был прав, многое предсказал и на фоне антицерковности Льва Толстого его религиозность смотрится настоящей апологией православия.

Я сам люблю  многие произведения Достоевского. Но совсем не за их «православность», а  скорее за смелость постановки больных  вопросов. Как раз его церковность мне кажется не самой сильной стороной его творчества. Многие персонажи фактически являются нервно неуравновешенными людьми, если не сказать хуже. И речь не о князе Мышкине. Психический надрыв – главная составляющая поведения многих героев. А некоторые персонажи спокойно путешествуют из одного произведения в другое, меняя лишь имя и фамилию. Сравните лакея Видоплясова из «Села Степанчиково и его обитатели» со Смердяковым из «Братьев Карамазовых».  

Для Достоевского окончательное нахождение истины в  православной церкви  - результат  длительных душевных мучений и размышлений. Я понимаю такой путь. Но ведь можно прийти в церковь и по-другому.


И вот этот иной путь для меня открыл другой действительно великий, но основательно подзабытый русский писатель Николай Лесков. «А, это тот, который «Левшу» написал!» – скажут многие. Это все равно, что про творчество Юрия  Шевчука сказать, что он написал «Осень», а о Владимире Высоцком вспомнить только то, что он писал лишь блатные песни.

Перу Лескова  принадлежит множество рассказов, героем которых были люди церкви. Это  и обычный приходской священник с диаконом в «Соборянах», и монах из «На краю света» и святой старец из «Запечатленного ангела». Создавая цикл «Правденики», Лесков писал: «У нас они не перевелись, да и не переведутся. Их только не замечают». На фоне повестей о людях явно безнравственного поведения, которые часто становились героями и Толстого и Лермонтова и самого Достоевского, появление такого цикла – уже событие.

Церковность Лескова  легка и непринужденна. Чувствуется, что знает храм с детства. Это не объясняется только тем, что дед писателя был священников, ведь дед Булгакова тоже служил в храме.

Лесков легко цитирует Псалтирь и Евангелия, его персонажи часто перефразируют библейские изречения. В этом случае особенно смешно читать академические издания Лескова советских времен – в примечаниях сотрудников, готовивших издание видно, что они ни разу не поняли аллюзии и отсылки к цитатам в речах персонажей. Церковь и православие в рассказах Лескова – это не предмет вымученных поисков смысла жизни, а старый давно знакомый дом. И даже недостатки и погрешности жителей этого дома в произведениях писателя не смотрятся чем-то негативным. Серия очерков «Мелочи архиерейской жизни» рисует епископов живыми людьми, а не застывшими «князьями церкви». Здесь и «добрый дидусь» митрополит киевский Филарет Амфитеатров и суровый архиерей N-ской епархии Никодим, о котором говорили «Архиерей наш Никодим - архилютый крокодил». Даже когда Лесков описывает епископов со всеми их недостатками и слабостями, в его повествовании не чувствуется ни одной ноты осуждения. Церковь для него в любом случае хранительница истины и грехи отдельных членов его явно не беспокоят.  

Конечно так  было не всегда. По некоторым данным, под конец жизни писатель стал штундистом. Хотя за 25 лет до своей кончины он писал: «Я не враг Церкви, а ее друг, или более: я покорный и преданный ее сын, и уверенный православный – я не хочу ее опорочить; я ей желаю честного прогресса от коснения, в которое она впала, задавленная государственностью».  Однако и Достоевский не был православным всю жизнь. Начинал он явным борцом с царским режимом и по-настоящему приходит к вере только после тюрьмы, во второй половине своей жизни. Даже если у Лескова было это в другой последовательности, он дорогам нам не этим. А тем, что первым сделал священников замечательными литературными героями. К примеру, некоторые критики считают, что в «Запечатленном ангеле» прообразом персонажа старца послужил святой Серафим Саровский. Мне кажется, Лесков описал святого лучше, чем Достоевский описал преподобного Амвросия. Не верите – прочитайте.