Во-первых, «общеизвестно», что национал-демократы (и все националисты как таковые) — это правые политические силы. Но какова практическая и теоретическая основа такой «общеизвестности»? Если попытаться докопаться до истоков, то мы увидим, что «хрестоматийные» националисты — ОУН-Б с 1943 года — выступали как политическая сила с отчетливо левой, социалистической и, в то же время, демократической идеологией. А вот в писаниях большевистских пропагандистов эту политическую силу отождествили с нацистами (в леволиберальном западном и неосоветском дискурсах — якобы «ультраправыми», хотя на самом деле это не имеет ничего общего с действительностью, как это наглядно показал, скажем, питерский историк Олег Пленков в своей книге о социализме Гитлера).
А далее наброшенная извне «правизна» была в конце концов некритично воспринята самим руководящим корпусом национально-демократического движения, хотя на самом деле в лучшие годы это движение (собственно, Рух) в своей основной массе и его лидер Вячеслав Чорновил принадлежали к левым национал-реформаторам; именно потому имели национал-демократы серьезную поддержку в обществе, что они на первых этапах своей деятельности сочетали защиту национальных и гражданских прав с отстаиванием принципов социальной справедливости и межклассовой солидарности. Но как только национал-демократы попытались на самом деле стать правыми или правоцентристами, то есть — в отечественном исполнении — консерваторами и рыночными фундаменталистами, их популярность стала резко падать, а сами они растворились в массе других политических сил. Ведь реально правый национализм имеет свою более-менее массовую основу только в Галичине и частично на Буковине, где украинское общество было довольно структурированным уже в начале ХХ века и где консерватизм имеет реальные основания. А на Донбассе, скажем, консерватизм — это отстаивание советских ценностей и соответствующего им образа жизни. Поэтому вполне закономерно национал-демократический электорат стал поддерживать другие политические силы, которые даже на уровне лозунгов провозглашали необходимость общественной модернизации для достижения большей социальной справедливости.
Во-вторых, возникли серьезные проблемы с пониманием термина «нация». Опять же, в первой половине 90-х с этим проблем вроде бы не было — они появились потом, когда в некоторых очень патриотических кругах началось фактическое отождествление нации и этноса. Но ведь разве «работает» такое отождествление в актуальной реальности и в истории? Прекрасно известно, скажем, сколько старших офицеров УНР, ЗУНР и Украинского государства Скоропадского имели совершенно неукраинские фамилии и даже родились далеко за пределами Украины; но многие из них отдали жизнь за свободу Украины. А если взять списки павших под Крутами? А если углубиться в историю, то какого происхождения была значительная часть полковников Хмельницкого? Образно говоря, если принадлежность к украинской нации и определяется кровью, то не ее «чистотой» (это уже не национализм, а классический расизм), а готовностью пролить ее в борьбе за Украину. Это понимание было у Вячеслава Чорновила; но оно по большей части отсутствует у сегодняшних лидеров национал-демократов, тем более у радикальных националистов-этнократов.
В-третьих, один из принципиальных вопросов постколониального развития — это изменение типа господствующего в государстве капитала. В любой стране, политически освободившейся от власти метрополии, происходит борьба между двумя разновидностями капитала, от результата которой зависит утверждение реальной независимости этой страны. Например, сегодня ВВП Польши где-то в четыре раза больше украинского, хотя в недалеком 1990-м был вдвое меньше. Число богатых людей в обеих странах должно быть хотя бы приблизительно адекватным общему объему ВВП и состоянию экономики. Но нет! В Польше значительно меньше миллиардеров и миллионеров, нежели в Украине. И меньше нищих. И не только пропорционально количеству населения, но и в абсолютных цифрах. Что это значит? В Польше доминирует капитал национальный, в Украине — компрадорский. Главная разница между национальным и компрадорским капиталом заключается в том, что вследствие деятельности и прироста первого богатеют страна и ее граждане, второй же растет за счет обеднения, обнищания, разорения или хотя бы стагнации страны в сочетании с обогащением бывшей метрополии или международных центров концентрации капитала.
Первый растет не только за счет увеличения экспорта, но и (главным образом) за счет наличия массового внутреннего платежеспособного спроса. Для второго идеал — это большие (и спрятанные от государства) деньги за экспорт низкотехнологической продукции, плюс специфическое население с приоритетами типа много пива и зрелищный футбол. Вторая разновидность капитала (собственно, его носители, но и сам он по своей сути) к индустриальному ресурсу относится как к естественному: его интенсивно используют и выбрасывают. Отработали ресурс станков, вывезли их на металлолом, продали, закрыли завод и переехали жить в свой домик на Багамах, как «белые люди». Такое поведение нормально для постколониального частника, если он выходец из компрадорского капитала или из рядов унаследованного от бывшего режима чиновничества.
Если не вытеснить компрадорский капитал на маргинес, страна на длительное время останется на низком уровне экономического, политического и культурного развития. И даже больше: она может «упасть»в социально-историческую «пропасть», в так называемый четвертый мир, где речь идет уже не о догоняющем относительно передовых стран развитии, а об увеличении дистанции, отделяющей это государство от таких стран.
В-четвертых, для украинского национал-демократического сознания характерно отсутствие понимания общей специфики экономического развития постколониальной страны. Здесь среди первоочередных задач не разгосударствление экономики, не ликвидация государственной собственности, не перестройка экономики в стиле либерализма, а решение вопроса о том, какой капитал доминирует: эффективный или неэффективный, национальный или компрадорский. Поэтому для постколониальной страны, для ее нормального развития объективно очень необходимо перераспределение имеющейся в наличии собственности: чтобы была она в руках: а) мирового цивилизованного (а не авантюрного) капитала; б) эффективного отечественного национального капитала; в) некоррумпированных государственных менеджеров. Кроме того, государство в постколониальной стране жестко контролирует информационный бизнес, держит в своих руках национальное радио и телевидение, потому что следует изменить общественный ракурс зрения: значительная часть общества в такой стране видит себя глазами метрополии, свой собственный образ берет «оттуда», а должна видеть себя адекватно, со всеми реальными достоинствами и недостатками.
И, как уже говорилось, не менее важно преодолеть и социально-имущественную пропасть между разными классами, которая за последние годы только увеличивается. Иначе о какой целостной нации можно говорить? Если в зависимости от имущественного уровня вырисовываются контуры нескольких социальных классов, когда эти классы все больше замкнуты в себе, когда социальная мобильность начинает становиться только лозунгом, — то это уже не ХХІ век, это возврат к средневековью.
КЛЮЧИ К ХХІ ВЕКУ
Наконец, о ключевом элементе, характеризующем меру понимания национальных интересов и национальной безопасности в современном мире, более того, собственно современный тип демократического национализма. Это не язык и не культура, на которые у нас привыкли обращать внимание в первую очередь. Речь идет о способности страны обеспечить себя энергоресурсами по оптимальной цене и не за счет политической зависимости от другого государства и не за счет загрязнения окружающей среды. Украина, как уже много лет доказывают специалисты-геологи, вполне способна лет за пять-шесть «слезть» с российской газовой иглы, обеспечив себя собственным газом, параллельно с этим значительно увеличив добычу нефти. Но эти вопросы присутствуют в программных документах сил, якобы ориентированных на всестороннюю национальную модернизацию, только в самом обобщенном виде и никоим образом не отражаются на их практических действиях.
А как насчет украинского варианта «зеленой революции», которая бы позволила в несколько раз увеличить урожайность основных зерновых культур и дала бы возможность стране стать в ряд главных житниц мира? Ведь таким путем, скажем, в 50-х годах пошла Мексика, управляемая национально-реформаторским правительством, в 60—70-х — Индия, Пакистан, Колумбия и ряд других стран, которым это позволило либо выйти на стабильный и достаточно высокий уровень самообеспечения продовольствием, либо даже стать его экспортерами. Украина имеет значительно лучшие стартовые условия для полной модификации сельского хозяйства, но об этом если и заводят разговор, то не глашатаи национал-демократии.
И даже больше: хорошо известный на Западе член Римского клуба профессор Эрих фон Вайцзеккер еще в середине 90-х говорил о «Факторе 4» (так называлась его книга и доклад Римскому клубу), а именно: как получить вдвое больше богатств из половины используемых доныне ресурсов. Оказывается, даже при современных технологиях существуют все возможности обеспечить увеличение выпуска конечного продукта как в сельском хозяйстве, так и в промышленности в два раза, сократив в той же пропорции использование энергии и сырья. При этом Вайцзеккер переосмысливает понятие экономической эффективности, вводя туда экологическую составляющую, и описывает пакет жестких мер относительно производителей с целью ограничения потребления ресурсов. Многие идеи, содержащиеся в книге, уже используются в экономике США и ряда европейских стран. Для успешной догоняющей модернизации Украине с ее очень неэффективной в плане затрат ресурсов экономикой следовало бы взять на вооружение идею Эриха фон Вайцзеккера (как и многих его коллег по Римскому клубу). Однако есть серьезные сомнения по поводу того, известна ли вообще эта книга лидерам сегодняшних национал-демократов — а речь идет о решении основной задачи, которая исторически стоит перед этим движением, о создании современной экономики и развитого во всех измерениях общества, способного эффективно реагировать на вызовы глобализации.
То же, что в программах практически всех национал-демократических сил отсутствуют сами понятия «информационный империализм» и «постколониальная культура», особых комментариев не требует.
...Конечно, любой национализм основывается на некоторой гиперболизации чувства патриотизма и на отсутствии «стереоскопического» видения ряда проблем. Это подчеркивал, в частности, такой проницательный наблюдатель, как Михаил Хейфец в известной (к сожалению, только в узких кругах интеллектуалов) книге «Украинские силуэты». Но ведь разве нет определенной однобокости в социалистической идеологии, исходящей из принципов социальной справедливости? И разве всегда и везде прав консерватизм с его скепсисом относительно прогресса без каких-либо ограничений? Собственно, любая политическая идеология не является универсалистской — включая все формы космополитизма (хотя бы потому, что войти в арабские кварталы Парижа или фавелы Рио-де-Жанейро космополит сможет, но сумеет ли он объяснить тамошним обитателям преимущества своей идеологии — и выйти беспрепятственно?).
Итак — вывод. При всех обстоятельствах, сегодня Украине крайне необходимо решение множества неотложных модернизационных проблем, но те политические силы и идеологи, которые манифестируют себя как национал-демократы или консервативные националисты, не способны ни адекватно оценить эти проблемы, ни наработать эффективные подходы к их решению. Фактически не обращают внимания на эти проблемы и другие политические силы, декларирующие свою приверженность другим идеологиям. Таким образом, понятно, что отсутствие адекватного видения реальных проблем и механизмов ответов на вызовы эпохи уже сейчас дорого обходится украинской нации и в ближайшем будущем может иметь просто катастрофические последствия. А это, между прочим, будет означать и окончательное исчезновение с политической арены тех политических сил, которые называют себя национал-демократами, поскольку ни львовяне, ни киевляне, ни харьковчане не будут голосовать за тех, кто оказался способен лишь на красивые патриотические словеса.