Весьма непростой и драматичной оказалась судьба государственного образовательного стандарта по специальности <теология>, о целесообразности введения которого в светских вузах России спорят собственно теологи и их основные конкуренты — религиоведы уже почти десять лет. Все началось с появления в 1992 году в государственном классификаторе образовательных направлений и специальностей РФ, утвержденном Министерством образования, дисциплины <теология>. Греко-латинский аналог русского <богословия> был, видимо, призван придать видимость <светскости> этой дисциплине, доселе неведомой отечественной высшей школе.

&#;Наиболее активными сторонниками введения теологии в светских вузах стали представители Русской православной церкви, среди которых следует особо выделить ректора московского Православного Свято-Тихоновского богословского института протоиерея Владимира Воробьева. Начиная с 1993 г., этот православный преподаватель-практик регулярно выступал с настойчивыми призывами ускорить разработку стандарта и его внедрение в жизнь. Неудивительно, что именно СвятоТихоновскому институту была в конце концов поручена разработка <православной> составляющей стандарта по теологии, хотя, как выяснилось впоследствии, преподаватели этого конфессионального учебного заведения принимали самое активное участие и в разработке <общеконфессиональной> части стандарта. Таким образом, споры вокруг вопроса о целесообразности преподавания теологии в российских светских вузах плавно переросли в споры о границах допустимого присутствия <господствующей> церкви в системе светского образования и о <соотношении православия и образования> (шире — религии и образования).

Здесь следует сказать несколько слов о самой концепции образовательного направления <теология>. Главная, собственно, академическая коллизия, связанная с введением этой дисциплины в российских вузах, определяется наличием еще с конца 1980-х гг. в государственном класификаторе образовательных направлений <близкородственного> предмета — религиоведения. Большинство специалистов-религиоведов (например, начальник кафедры религиоведения Российской академии государственной службы при президенте РФ Николай Трофимчук) утверждают, что объект их исследований практически совпадает с тем, что изучают <светские> теологи. Тот объем знаний, утверждает Николай Трофимчук, который дается российским студентам в рамках курса по религиоведению, ничем не уступает тому объему, который предусмотрен стандартом по теологии. Православные (а также поддерживающие их мусульманские и иудейские) оппоненты религиоведов отчасти соглашаются с этим. Однако их главный аргумент в пользу введения теологии в светских вузах состоит вовсе не в содержательной части преподаваемого предмета, а, как это ни странно, в личностях его преподавателей. Иными словами, теологию, заявляют православные специалисты, нужно вводить потому, что религиоведение преподают почти везде <бывшие научные атеисты>, и под видом <объективных знаний о религии> студентам навязывается атеистический взгляд на религиозный опыт. Более того, православные специалисты утверждают, что почти полное тождество программ по религиоведению и теологии возникло именно потому, что эти программы разрабатывали светские ученые (читай: <научные атеисты>) без участия представителей религиозных конфессий.

Структурно стандарт по специальности <теология> делится на две примерно равных по объему части: <общеконфессиональную> и <конфессиональную> (т. е. христианскую, мусульманскую и т.п.). Такая структура вскрывает вторую болезненную коллизию этого предмета: сугубо религиозный характер теологии. Действительно, в отличие от религиоведения, которое с позиций секулярного позитивистского знания и сугубо научными методами описывает различные религиозные традиции и феномены, находясь на равном удалении от каждого из них, теология занимается преимущественно формулированием вероучения, т. е. внутренней, сокровенной части каждой религиозной традиции; она пытается выразить веру на языке логики. Таким образом, под <общеконфессиональной> частью теологии, которую предлагается изучать студентам первых трех курсов, понимается фактически то же самое религиоведие, но лишь освобожденное от влияния <научных атеистов> — в рамках этой части изучаются общие основы теологии, так или иначе свойственные всем религиозным традициям, а значит, их преподавание предполагает <равноудаленность> от всех этих традиций. Однако в рамках второй части — <конфессиональной> — предполагается преподавать уже вполне конкретное богословие — православное, баптистское, мусульманское, иудейское и т. п., — изучение которого практически невозможно отделить от веры.

Неотделимость богословия от веры связана с тем, что в основе любого богословского построения лежит Богооткровенная истина, т. е. некая информация, которую Бог сообщает человечеству тем или иным образом (обычно через Своих посланников, пророков, апостолов). Божественное Откровение запечатлено в основных символических книгах, лежащих в основе той или иной религиозной традиции и принимаемых на веру (такова уж природа религии). Богословская мысль постоянно поверяет себя этими книгами, всячески стараясь не выходить за рамки ортодоксии, т. е. Божественного Откровения. В противном случае, эта мысль либо становится неортодоксальной, т. е. <еретической>, что ведет к появлению в среде ее выразителей и последователей новых символических книг и к созданию новой религиозной традиции на основе <уточненной> или дополненной старой, либо мысль вообще утрачивает свой богословский характер, становясь, например, философской (в христианской традиции подобная трансформация богословия в философию имела места в творчестве позднеантичных гностиков или средневековых схоластов, а в мусульманской — в ряде суфийских тарикатов).

На <нетворческую> природу богословской мысли часто указывали христианские философы, мысли которых было <тесно> в узких рамках церковной ортодоксии, основанной на букве Божественного Откровения и на букве же многовековой традиции <правильного> толкования этого Откровения. Подобный критицизм в отношении богословия и его естественной интеллектуальной ограниченности наблюдается в произведениях подавляющего большинства русских философов начала ХХ века.

С чего начинается изучение догматического богословия в православных семинариях или даже в воскресных школах? С Символа Веры — принятого на первых двух Вселенских соборах (IV в.) краткого свода основных Богооткровенных догматов христианства. Символ начинается со слова <Верую...>, еще раз подчеркивая фидеистическую основу всякого богословия. Изучение богословия, оторванное от веры, таким образом, уже само по себе означает вызов церковной ортодоксии, выход за ее рамки, а значит, и выход за рамки богословия — в сферу религиоведения или философии.

Несомненно, что при всей совокупности благих намерений главных ревнителей преподавания <светской> теологии в светских вузах перед ними рано или поздно встает вопрос — а может ли светская, оторванная от религиозной традиции наука гарантировать аутентичность того или иного курса, скажем, православной или исламской теологии? Долгое время именно этот вопрос — вопрос о гарантии соответствия преподаваемого предмета ортодоксальному богословию той или иной конфессии — стоял на пути внедрения стандарта по теологии в высшей школе. Руководители образовательных учреждений ставили резонный вопрос: а если вместо <научных атестов>, которые <по инерции> продолжают преподавать теологию, в вузы придут <тоталитарные сектанты> и под видом христианской теологии начнут заниматься своей антисоциальной миссионерской и прозелитической деятельностью? В конце концов, ответ на этот вопрос был найден, но он оказался на удивление далек от конституционных принципов светского государства. Представители конфессий, разрабатывающие <конфессиональную> часть стандарта, предложили обязать преподавателей теологии получать лицензии от тех конфессий, богословие которых они собираются преподавать, удостоверяющие соответствие их теологических воззрений ортодоксальному богословию соответствующей конфессии. Таким образом, сторонники преподавания теологии в светских вузах вынуждены были открыто признать, что этот предмет не может быть светским. Кстати, совсем уж прямым текстом об этом заявил руководитель <профильного> Синодального отдела Московской патриархии — отдела катехизации и религиозного образования — игумен Иоанн (Экономцев). <Водораздел между теологией и религиоведением, — сказал он, — проходит по линии веры в Бога>.

Столь явное присутствие конфессиональной дисциплины в светских вузах совершенно невозможно в условиях современной правовой системы Российской Федерации, провозглашающей отделение Церкви от государства и школы от Церкви (знаменитая формулировка декрета 1918 г.). Поэтому сторонники стандарта по теологии начинают призывать к изменению самой этой правовой системы, дабы <подстроить> ее под свою задачу — любой ценой внедрить теологию в светскую школу. Наиболее ярко и громко подобные призывы звучали на круглом столе, состоявшемся в Москве 13 октября 2000 года и собравшем представителей ряда крупнейших российских конфессий и органов образования. Большинство выступавших на круглом столе оперировали понятием <традиционная религия>, предлагая внести его в российское законодательство, с тем чтобы государство признало особую роль отдельных, наиболее крупных и влиятельных религиозных организаций в государственном строительстве и общественной жизни. При введение в российское правовое пространство понятия <традиционная религия> станет вполне органичным участие представителей таких религий в разработке методических планов и утверждении образовательных стандартов светских вузов. Но о светском характере государства в подобных условиях говорить уже не придется...

Примечательно, что сторонники преподавания теологии в светских вузах не могут ссылаться на исторический опыт России. В Российской империи, где Православная Церковь была государственной, богословие в университетах не преподавалось! Да, был Закон Божий в начальных и средних школах, были духовные учебные заведения, состоящие на государственном финансировании, но в светских вузах богословия не было. Скромно умалчивая об этой досадной <недоработке> российской высшей школы, ревнители преподавания теологии апеллируют к опыту западноевропейских стран, где действительно во многих прославленных университетах существуют теологические факультеты. Но, думается, здесь мы имеем дело с тем самым случаем, когда опыт Запада никак не применим к российской самобытности. Дело в том, что многие прославленные университеты Европы возникли в эпоху <глубокого> Средневековья и были, естественно, по преимуществу религиозными учебными заведениями, где светские науки воспринимались в качестве <служанок> богословия. Отечественным аналогом, отдаленно напоминающим европейские средневековые университеты, можно считать Славяно-греко-латинскую академию, созданную в Москве уже в Новое время. Но, как известно, эта академия, просуществовав не очень долго, разделилась на Московский университет и Московскую духовную академию, унаследовавшие, соответственно, светский и религиозный компоненты того образования, которое давалось в Славяно-греко-латинской академии. Западные же университеты сохранили, в основном, неразрывную традицию образовательного процесса и до сих пор остаются своеобразными <Славяно-греко-латинскими академиями>, поэтому их теологические факультеты смотрятся вполне естественно. Кроме того, основная часть этих университетов оказалась в протестантских странах, где традиционно существуют государственные церкви и нет строгого разделения между светским и религиозным образованием. В не имеющих подобной специфики США, например, встретить теологический факультет в университете намного сложнее, чем в Западной Европе.

В заключение хочется отметить, что внедрение теологии в светских вузах представляет для самого богословия, пожалуй, еще бoльшую опасность, чем для светского характера отечественной высшей школы. Секуляризация богословского знания неизбежно приведет к выхолащиванию собственно религиозной, духовной жизни церкви, к ее дальнейшей политизации. Споры об образовательном стандарте по теологии, таким образом, имеют преимущественно политический характер и скрывают стремление некоторых церковных кругов добиться радикального изменения своей социальной роли и правового положения.