1. Маленький мальчик

"Очень маленькая вера" называлась статья Д. Соколова-Митрича про одну очень большую Церковь. Выражаясь сухим языком, статья была основана на небольшом социологическом исследовании самого автора, призванном объяснить, между прочим, и вот этот график:

График показывает более-менее плавный рост числа тех, кто причисляет себя к православным на словах, а также и тех, кто соблюдает пост хоть в каком-то виде. Но это все относится к личной жизни людей, а не к объединяющим их церковным институтам. А зато два других параметра, характеризующие именно институты, ведут себя совершенно иначе. Это количество посещающих службу и количество причащающихся. Резкое падение обоих этих показателей между 1998 и 2001 годами легко объяснимо прекращением моды на православие. Ажиотажный спрос первых послесоветских лет прекратился, всё пришло к естественным величинам. Последующие годы – плавный, но небыстрый рост. Но вдруг – новый резкий спад, начиная с 2009 года, который пока не собирается останавливаться и который фиксируют практически все клирики РПЦ МП. Что произошло? Почему, выражаясь словами Соколова-Митрича, "будто какая-то невидимая сила наклонила социальную плоскость: симпатизирующие церкви люди скатываются к равнодушию, равнодушные — к ненависти, а ненавидящие — к радикализму"? Даже самому лояльному верующему РПЦ МП невозможно сделать вид, будто он не понимает, что это произошло после того, как у этой организации сменился руководитель.

Кому-то кажется, что в РПЦ МП поменялось вдруг все и радикально, а кому-то представляется, что сменился лишь стиль, правда, очень резко, без переходных этапов: как если бы от архитектуры барокко перешли прямо к конструктивизму. В первом случае все рабочие конструкции здания обильно декорируются, а во втором — намеренно выставляются напоказ такими, как они есть, однако здание, по существу, то же самое — за исключением стилистических отличий в форме окон и декоре фасадов.

Для тех, кто привык иметь дело с религиозной организацией РПЦ МП просто "по работе", а не в качестве прихожан, никогда не составляло секрета, по каким механизмам эта организация работает реально, — то есть на какую кнопку надо нажать, чтобы добиться той или иной реакции. Но новый стиль руководства привел к тому, что эти механизмы стали замечать даже те, кому совершенно не положено нажимать ни на какие кнопки, и кто предпочел бы о них вовсе не знать и думать, будто в РПЦ МП все движется, как говорится, "Святым Духом". И вот для них статья Соколова-Митрича прогремела то ли как надежда очистительной грозы, то ли как угроза стихийного бедствия — тут мнения разделились.

Если бы Соколов-Митрич описал просто "менеджмент" РПЦ МП, никакого особенного резонанса бы не возникло. Исключительная ценность статьи в том, что она - и не отчет разведчика с секретными данными, и не аналитическая записка холодного специалиста, а то, что называется свидетельством. Это свидетельство изнутри. Статья Соколова-Митрича — о том, как видят РПЦ МП ее обычные чада, а не мелкие или крупные церковные функционеры. Вместе с Соколовым-Митричем эти многочисленные "воцерковленные" стали замечать то, чего раньше замечать не хотели и не могли. Конечно, они могли бы еще долго не прозреть, если бы новый менеджмент РПЦ МП не пошел им навстречу, наконец-то начав себя вести откровенно.

Соколова-Митрича обвинили в том, что он уподобился библейскому Хаму, открывшему наготу своего отца Ноя. Сравнение Церкви с мужчиной, находящемся в подобном Ною состоянии, — мягко говоря, рискованное или даже саморазоблачительное. Но, во всяком случае, оно хорошо уже тем, что содержит согласие с критикуемым автором в главном: значит, есть в РПЦ МП нечто безобразное, что эти критики хотели бы скрыть, и статья не является злонамеренной выдумкой. Но мы бы предпочли тогда уж другое сравнение: с мальчиком, который первым из граждан одного сказочного государства заявил вслух, что король-то голый. До сих пор это государство было настолько сказочным, что его граждане не позволяли себе это видеть, но теперь, после Соколова-Митрича, это будет не так легко.

Появление в большой организации такого маленького мальчика, который для всех неожиданно сказал о ней правду, отмечает начало нового периода в ее истории. Но все же тем, кто этому рад, не надо радоваться слишком сильно, а тем, кто этого испугался, не надо сильно бояться. Почему не надо — об этом мы сейчас и поговорим.

2. Советская церковь

Проговорим поскорее некоторые политические темы, затронутые Соколовым-Митричем, чтобы сосредоточиться на главном. Политические мелочи – это ждать ли нам для РПЦ МП "нового 1917 года". Главное – состоится или нет "второе Крещение Руси".

О политике можно сказать быстро, т.к. уже ясно, что никакой собственной политики у РПЦ МП нет и не будет, а значит, будет с ней то, что будет с той государственной властью, которой она часть. Ведь и в 1917-м не сразу пошли громить церкви, а сначала разгромили власть, а храмами и попами продолжили. Никто не гарантирует, что и наша нынешняя власть не доведет страну до чего-то подобного, но, дай Бог, не доведет. РПЦ МП ей никак не поможет не довести и даже, в какой-то степени, помешает. Уже начала мешать: ведь раздражение людей против РПЦ МП - это составная часть раздражения против власти, которая сама предъявила людям РПЦ МП в качестве своего идеологического отдела. Современный менеджмент РПЦ МП не такого калибра, чтобы по своей инициативе дистанцироваться от власти, хотя бы из чувства самосохранения. Тут более уместно сравнение с бактериями, которые не думают, что сами погибнут вместе с пораженным ими организмом. Но светская власть все-таки более разумна, и есть признаки ее попыток отхода от насажденного Путиным нашего нового "иосифлянства" (крайне богатой, но абсолютно зависимой от государства Церкви, как стало в России в XVI веке). Вдруг случится чудо, и от критики одного отдельно взятого работника центрального аппарата РПЦ МП в мало кому известном "Русском репортере" мы поднимемся до критики ее топ-менеджеров по первому федеральному каналу. Но времени на это осталось так мало, что я больше верю в другое чудо, уже происходящее на глазах: падение эффективности телевидения по сравнению с Интернетом в качестве политического инструмента. А уже в Интернете каждый стоит того, чего он стоит.

Но вот почему все эти политические расчеты — совсем не о том, о чем по-настоящему нужно думать при размышлениях о будущем православия в России. Наше постсоветское общество устроено таким образом, что, независимо от политического режима, в нем есть общественный запрос на советскую Церковь. "Советскую" — увы, не обязательно в смысле историческом, не обязательно созданную товарищем Сталиным. Если бы в 1992 году в Россию вернулся глава Зарубежной Церкви Митрополит Виталий, то, как уверяют знающие люди, ему бы в Кремле поверили, что глава Русской Церкви — он. Можно даже усилить наш мысленный эксперимент, допустив, что Митрополит Виталий не только возглавил бы в 1992 году РПЦ, но и низложил бы всех без исключения ее епископов советского поставления. Но все это привело бы к тому, что мы почти сразу, даже не за год, а меньше, получили бы второе издание той же самой РПЦ МП, только с другими фамилиями церковных чиновников. Никакого иммунитета против такой метаморфозы у РПЦЗ не было (что она и доказала окончательно в 2007 году, когда ее большая часть сдалась на милость московского победителя), а вот давление на нее было бы огромным. И вовсе не со стороны власти, а со стороны народа. Даже и сейчас именно наш народ, а не гражданская власть является главной причиной существования РПЦ МП — причем, существования в качестве именно такой организации, как она описана у Соколова-Митрича.

Что же это за организация такая, какие ее черты по-настоящему определяют ее структуру? И какое отношение она имеет к чаяниям нашего постсоветского народа, а также к задачам собственно церковным? На такой вопрос нужно отвечать не только на уровне богословско-мистическом, но и на уровне светском — психологическом. И даже так: сначала — на светском, а потом, кто может, пусть продолжит на богословском.

Итак, какому психологическому запросу отвечает "советская церковь"? — Сегодня у нас это РПЦ МП, но теоретически это могла бы быть организация с другой историей и другими действующими лицами. В 2007 году большинство Зарубежной Церкви слилось в РПЦ МП по трубе того же самого психологического механизма.

3. Общая травма постсоветских людей

Тоталитарные режимы ХХ века провели необыкновенные эксперименты по трансформации массового сознания. Как оказалось, посттравматические расстройства личности, остающиеся после завершения таких экспериментов, передаются из поколения в поколение. Они превращаются в массовые заболевания (личностные расстройства), характерные для соответствующего народа. Не так давно соответствующие исследования стали проводиться в Германии, а теперь дошла очередь и до России. Я позволю себе изложить первые результаты, полученные в этой области одним из наших лучших психоаналитиков М.Н. Тимофеевой.

Когда произошло в 1987 году землетрясение в Армении, среди армян была популярна версия, будто это сделали турки — такие вот мифологические турки из армянского национального сознания. Эти мифологические турки являются образом однозначного врага, без всякой амбивалентности. Когда происходят теракты в Москве, среди русских становятся популярны версии о том, что за ними стоят наши собственные "турки" — спецслужбы. От государства ожидают, что оно, из каких-то своих соображений, время от времени убивает свой народ. Но только образ государства в психике постсоветских людей совсем не такой, как образ турок в психике армян. Государство амбивалентно: не только очень плохое, но и очень хорошее.

Это особенно прослеживается в клинике. Разные больные обращаются к врачу с разными психическими проблемами, но очень у многих из них при этом оказываются характерные общие черты, связанные с образом государства в их бессознательном. Вот пример из практики М.Н. Тимофеевой: пациентка, выросшая еще в Советском Союзе, рассказывает очень важный для себя сон.

"Я потеряла паспорт. Недавно вышел закон, по которому людей, не имеющих паспорта на такое-то число, будут расстреливать. И вот меня должны расстрелять. Но до конца месяца я ещё живу на воле. И все вокруг меня очень жалеют. Мама, папа, Миша (ее муж). Но всем понятно, что меня должны расстрелять и ничего с этим не поделаешь. Никто, включая меня, ничего не предпринимает. Мама говорит: "Ничего, может быть, не расстреляют, а только попугают расстрелом и отправят в лагерь на десять лет". Так и происходит. Я еду в товарном поезде по тундре и как будто бы вижу давно знакомый пейзаж. У меня такое чувство, что вот теперь все по-настоящему, так и должно было быть, а благополучная семья, муж, добрые родители, квартира в центре Москвы – это бутафория, театр, и я всегда это знала".

"Интересно, — замечает по этому поводу М. Н. Тимофеева, — что с тех пор, как мне был рассказан этот сон, я встретилась ещё с одним сновидением, почти в точности совпадающим с ним, и с несколькими аналогичными! Можно сказать, архетипический сон советского человека!"

Государство убивает своих граждан, но при этом далеко не является злом и остается тесно связанным с образом родителей. Даже более того: государство само является "родителями" — той частью их образа, которая делает плохое, но от этого не перестает быть менее родной. Это можно, вслед за М.Н. Тимофеевой, резюмировать так:

А) Государство спокойно убивает своих граждан – не потому, что оно плохое, а просто потому, что таков порядок.

Б) Роль "хороших" родителей пассивна – они не могут и даже не пытаются защитить ребенка, хотя и "жалеют" его. Иначе говоря, с одной стороны, родители ведут себя как государство, солидаризируясь с ним и соглашаясь с его нечеловеческим законом, а с другой – они, как и их ребенок, беззащитны и абсолютно беспомощны перед этим государством. Наверное, можно говорить о расщеплении образа родителей. "Плохие" родители представлены "ими" – теми, кто издает закон и будет, согласно ему, расстреливать людей без паспорта.

Родители — одновременно "плохие" и "хорошие" (но бессильные), но это одни и те же родители, обобщенный образ, формирующийся из реальных родителей и государственной власти.

Вот этот бессознательный образ постсоветского сознания стала цементировать РПЦ МП — именно та РПЦ МП, которая у нас есть, и которую описывает Соколов-Митрич. Это было не результатом сознательного выбора церковного руководства, а вполне естественным процессом. Советская Церковь — это одна из площадок (или даже так: один из плацев), где люди взаимодействуют с государственной властью, ее церковные лидеры — это пусть и не пастыри (не пастухи), но и не рядовые бараны, а нечто промежуточное: вожаки панургова стада. Они всегда впереди, даже когда все стадо за ними вслед бежит прыгать с обрыва, но их, в отличие от остальных, пастухи могут и спасти, приберечь до следующего раза, как это не раз происходило при Сталине (хрестоматийный пример — агитация епископов РПЦ МП среди русских эмигрантов в 1940-е годы, когда повершивших пропаганде русских патриотов-мужчин "репатриировали" прямиком в ГУЛАГ, а женщин в ссылку). Так при советской власти было всегда, когда церковная бюрократия была частью советской номенклатуры, но при этом простые верующие даже РПЦ МП поражались в социальных правах, а иногда и репрессировались. Так остается и сейчас, когда государство загоняет своих граждан в ряды простых верующих РПЦ МП теми же методами, что раньше загоняли в комсомол. В том и другом случае разделение стада ("паствы") на рядовых и вожаков остается фундаментальным и неизменным. Собственно, об этом разделении и написана статья Соколова-Митрича: он предпочитает называть его неформальным разделением РПЦ МП на "две церкви", церковь церковной бюрократии и церковь простых верующих людей.

Насколько РПЦ МП похожа на родителей из сна пациентки М.Н. Тимофеевой, показывает недавняя история игумена Харитона, осужденного судом Костромы по сфабрикованному местной властью грязному обвинению. Согласно официально принятым правилам РПЦ МП, любые обвинения против ее клириков, выраженные во вступивших в силу приговорах светских судов, принимаются церковными властями без дальнейшего исследования. Этим правилом не допускается даже мысль, что у Церкви и государства могут быть конфликты интересов, в которых государство может злоупотребить своими возможностями. Но оставим это на совести РПЦ МП, отметив, что даже это невозможное для христиан правило все же предполагает, что РПЦ МП реагирует только на вступившие в силу приговоры светских судов. В случае игумена Харитона такого приговора нет до сих пор, так как решение суда обжаловано в кассационной инстанции. Тем не менее, игумена Харитона задним числом объявили уже лишенным сана, причем сделавшие такое заявление московские чиновники патриархии (один из них нам уже знаком как характерный герой репортажа Соколова-Митрича) так и не смогли объяснить, когда именно была соблюдена сложная формальная процедура, необходимая для лишения сана, и за какие конкретно прегрешения игумена Харитона с ним так сурово обошлись. Руководство патриархии быстро запуталось в собственном вранье и после этого перестало отвечать на какие бы то ни было вопросы собственных верующих об игумене Харитоне.

Из этой истории можно почувствовать, чем РПЦ МП отличается, несмотря на всё сходство, от родителей постсоветской пациентки М.Н. Тимофеевой. Если бы родителями этой пациентки было "священноначалие" РПЦ МП, то они бы, вероятно, не только утешали потерявшую паспорт собственную дочь, но еще и были бы обязаны казнить ее собственноручно. Они бы очень об этом скорбели, но — делать нечего — пришлось бы выполнить свой долг. Такое вот, на свой лад, "жертвоприношение Авраама", хотя к нему больше подходит другой библейский стих: пожроша сыны своя и дщери своя бесовом (т.е. бесам) (Псалом 105, 37).

Какой же диагноз можно поставить больному постсоветскому массовому сознанию? Если не углубляться в чисто научные сложности, то основных признаков патологии четыре:

"(1) восприятие внешних объектов как всемогущих и жестоких;

(2) ощущение, что хорошие, любящие, удовлетворяющие и ту другую сторону объектные отношения хрупки, легко разрушаются и, что ещё хуже, являются мишенью для нападения со стороны всемогущего и жестокого объекта;

(3) ощущение, что можно выжить лишь при условии подчинения жестокому объекту, ради чего, следовательно, необходимо пожертвовать всеми связями с хорошим и слабым объектом;

(4) при идентификации с жестоким всемогущим объектом появляется чувство неимоверной силы, наслаждения, свободы от страха, страдания и ужаса…".

"Чувство неимоверной силы, наслаждения, свободы от страха, страдания и ужаса" от причастности к РПЦ МП демонстрируют нам те, кто сейчас больше всего усердствует в обличении Соколова-Митрича. Их реакция может казаться неадекватной — но лишь до тех пор, пока мы не поймем движущей их психопатологии. Соколов-Митрич ударил их по самому больному, и они не могут не заорать.

"Ощущение, что можно выжить лишь при условии подчинения жестокому объекту, ради чего, следовательно, необходимо пожертвовать всеми связями с хорошим и слабым объектом", нам недавно продемонстрировали многочисленные друзья и единоверцы игумена Харитона, у которых вся история с фабрикацией против него уголовного дела происходила на глазах, и которые никогда ей не верили. Но сейчас многие из них (подавляющее большинство) на публике предпочли промолчать, а некоторые, судя по всему, начали доверять версии обвинения, хотя и не узнав ничего нового из области собственно доказательств. Кстати, именно таков главный способ "доказывания" всяких чудовищных обвинений: аудиторию ставят в такое положение, когда поверить обвинителям означает для нее разрешить тяжелый конфликт с собственной совестью.

Но есть и опыт противостояния подобным воздействиям в той же самой церковной среде, пусть этот опыт никак нельзя назвать опытом большинства. Реакцию здоровой психики на садистическую "мать-Церковь" недавно описала по своему опыту Ксения Лученко, бывший главный редактор одного из ведущих СМИ РПЦ МП газеты "Татьянин день", оставившая должность по собственному желанию:

"И я знаю нескольких человек (даже, наверное, десяток), которые годами работали в церковной журналистике и ушли из нее довольно далеко. Потому что рано или поздно встает нравственный выбор. И ты его совершаешь в пользу нравственности, а не ложно понимаемой "церковности". Может быть, это синдром выгорания".

Хочется успокоить автора этих слов: нет, это не синдром эмоционального выгорания. Это вообще реакция не болезненная, а как раз здоровая. Это неприятие садистическо-мазохистической связи с "матерью-Церковью". Просто это здоровое неприятие у автора не до конца последовательно: иначе она не стала бы его квалифицировать в терминах болезни, — а то пока получается, что автор, даже поступая так, как положено поступить психически здоровому человеку, все же не полностью доверяет собственному поступку и мысленно допускает, что в нем есть нечто болезненное. Очень трудно распознать источник тяжелой психической патологии в объекте, идентифицированном с собственной матерью; гораздо легче признать болезнь у себя.

* * *

Теперь можно подытожить и заново поставить вопрос, вынесенный в подзаголовок статьи Соколова-Митрича: "Почему второго крещения Руси нет и не будет". Точно ли нет, и точно ли не будет?

М.Н. Тимофеева не видит никаких других рецептов для необходимой нашему обществу психотерапии, помимо христианства. Не знаю, насколько она в этом права, но, во всяком случае, садистическая мать, даже если она называет себя "мать-Церковь", — это институт воспроизводства болезни. Но не только болезни.

Тому, кто сумел посмотреть на нее со стороны, взглядом маленького мальчика, воскликнувшего "А король-то голый!", она открывается в новом качестве — в качестве эталона того, "как не надо", какой не должна быть Церковь. Эталона и предостережения. Это очень важно, потому что на одних только положительных примерах никто не учится; недаром в Великом покаянном каноне Андрея Критского так много сказано о примерах дурных, которые нам следует знать не менее хорошо, чтобы уметь им не следовать.

Поэтому из ужасов садистическо-мазохистического устройства РПЦ МП вовсе не следует, что никакого Крещения Руси больше не будет. Пусть не массовое, но зато подлинное возрождение христианства все же происходит в нашей стране, и роль РПЦ МП в этом процессе велика.