Чтобы нагляднее представить плоды работы М. Богословского и И. Колоколова, укажем сделанные ими переводы, опубликованные за 10 лет, с 1831 по 1841гг., в «Христианском чтении» (см.41,с.35-36).

Бакалавр греческого языка Михаил Измайлавич Богословский, будущий протопресвитер Успенского Собора в Кремле и член Московской синодальной конторы, опубликовал в 1831 году русские переводы праздничных канонов прп. Косьмы Маюмского на Воздвижение, рождество Христово, Успение и каноны прп. Иоанна Дамаскина на Рождество и на Пятидесятницу; в этом же году в «Христианском чтении» появился перевод канона прп. Иоанна Дамаскина на св. Пасху, выполненный бакалавром греческого языка и патристики, впоследствии настоятелем Исаакиевского Собора в Санкт-Петербурге, Иоанном Дмитриевичем Колоколовым.

В 1832 году в том же журнале были напечатаны переводы М.И.Богословского канонов Косьмы Маюмского и прп. Иоанна Дамаскина на Богоявление; 1833 - его же перевод канона Феофана, митр. Никейскаго, на Благовещение; в 1834 - канона прп. Косьмы Маюмского в неделю Цветоносия, в 1835 - его же канона в Великий Четверг; в 1836 - трипеснцев утрени Великого Пятка, Великой Субботы и, кроме того, канона прп. Иоанна Дамаскина на Успение и Великого канона св. Андрея Критского. Наконец, в 1837 году на страницах «Христианского чтения» вышли переводы Богословского канона св. Косьмы Маюмского на Сретение и антифонов-степенн всех восьми гласов.

В 1841 г. И.Д. Колоколов опубликовал перевод канона на Преображение прп. Иоанна Дамаскина.

Таким образом «труды свт. Иннокентия и его учеников положили начало русской академической традиции перевода литургических текстов на русский язык».«Можно сказать, что с этого времени литургические переводы становятся общецерковным делом - сотни переводчиков вносят свой вклад в нашу традицию...»(15,с.43,42.Выделено мною. - Ш.В.).

Проиллюстрируем это утверждение еще несколькими примерами. В самом конце 1840-х годов священник Смольянинов делал стихотворные переложения богослужебных канонов (4,с.37). В 1855 году в «Прибавлениях к Творениям святых отцев» был напечатан русский перевод свт. Филарета Московского акафиста Божьей Матери. Вот слова самого святителя из предисловия к этому переводу: «Некоторые церковные песнопения, превосходные глубиною и полнотою духовного разума, заключенного в кратких изречениях, по сему самому не для всех удобовразумительны, а также и по древности языка. Посему деланы уже были опыты переложения таковых песнопений на русское наречие... Некоторые изъявляли желание иметь русское переложение акафиста Пресвятой Богородице, как пособие для удобнейшего разумения оного. Такое переложение здесь предлагается» (33,с.139).

В том же 1855 году увидело свет первое издание «Богослужебных канонов на греческом, славянском и русском языках в 3-х книгах» профессора греческого языка СПбДА Евграфа Ловягина (+1909). Выход в свет этого труда заслуживает того, чтобы остановиться на нем несколько подробнее.

Необходимо отметить, что издание этой книги было связано с определенного рода затруднениями и препятствиями. Оно стало возможным исключительно при поддержке и на средства митрополита Петербургского Никанора (Клементьевского) (ум. 1856) Вот что писал митрополит Никанор святителю Филарету Московскому, посылая последнему переводы Ловягина и защищая дело переводчика: «Многие из просвещенных ревнителей и любителей церковных песнопений ... нередко изъявляли сожаление, что весьма многие не могут понимать в наших богослужебных книгах по древности славянского языка и получать удовлетворительное изъяснение на неудобовразумительные места от своих священников, даже обучавшихся в академиях» (цит. по:41,с.37). Сопутствующие изданию труда Ловягина вышеупомянутые трудности были связаны с крайне - консервативным отношением высшей церковной власти к делу переводов богослужебных текстов на русский язык. Заметим, что до этого русские переводы богослужебных текстов почти не выходили отдельными изданиями. Б.И. Сове описывает эту ситуацию следующим образом: «Это издание было делом необычным, смелым в ту эпоху. Богослужебные книги были связаны, прикреплены к славянскому языку». Дело доходило даже до того, что «в 1843 году Синод не разрешил напечатать службы преп. Арсению Каневскому гражданскими буквами, "так как все службы святым угодникам печатались и печатаются церковными буквами". В 1845 году с трудом был найден для императрицы экземпляр ("последний") литургии напечатанный русскими буквами. Последовательно Петербургский Духовно-цензурный комитет в 1851 году запретил "Переложение канонов в стихи" свящ. Смольянинова»(41,с.36-37). В общем, все строго в духе адмирала Шишкова и обер-прокурора Протасова. Неудивительно, что и Петербургского митрополита Никанора, благодаря которому был напечатан труд Е. Ловягина, «многие консерваторы обвиняли в новаторстве» (41,с.37).

Реальность, однако, была очевидна - экземпляры первого издания «богослужебных канонов на греческом, славянском и русском языках» «быстро разошлись, показав крайнюю потребность в подобного рода книгах и интерес к ним духовенства и ревнителей - мирян. Потребовались еще издание 2-е в 1861 г. ... и издание 3-е в 1875г. Кроме того, были напечатаны отдельно славянский и русский переводы в 1861 г. и один русский текст в том же году»(41,с.36).

«Крайняя потребность в подобного рода книгах», как и в издании русской Библии, ощущалась в середине XIX века, вероятно, подавляющим большинством здравомыслящих иерархов, пастырей, церковных ученых и просто вдумчивых мирян. Не случайно ведь в конце XIX и начале XX вв. русское духовенство указывало на невнятность богослужения, проистекающую из непонятности богослужебного языка, как на одну из главных причин ухода людей в секты или в неверие. Элементарная неграмотность простого народа и к тому же довольно распространенное религиозное невежество как причины этого печального явления были, конечно, очевидны. Но было бы заведомо неправильным ограничиться указанием лишь на эту сторону проблемы. О непонимании языка православного богослужения и образованными классами и самим духовенством, да и о действительно серьезных изъянах и «неудобовразумительности» церковнославянского языка с самого начала XIX в. было сказано и написано довольно много. И мы уже привели ряд примеров тому. Но если в первой половине XIX в. в силу «охранительно-консервативного» «церковно-политического курса» (по выражению Б.И.Сове) частные опыты переводов Священных и богослужебных текстов на русский язык и их распространение могли встречать иногда довольно активное противодействие со стороны властей и потому были сопряжены с определенной долей риска, то с 60-х годов XIX века, и особенно после появления русской Библии, о неудовлетворительном состоянии церковнославянского текста богослужебных книг и о необходимости русских переводов заговорили открыто.

«Активная деятельность по переводу Св. Писания на русский язык в 10-20-х годах XIX в. (а затем в 60-70-е годы) немедленно привела к обсуждению проблемы богослужебного языка и к трудам по переводу богослужебных текстов на русский язык»(15,с.41-42). Именно в 60-е годы получает еще большее развитие традиция русских переводов служб важнейших праздников. Так, например, в «Душеполезном чтении» за 1861 г. были опубликованы переводы вышеназванного московского протоиерея Василия Нечаева (впоследствии Костромского архиепископа Виссариона) службы в неделю Ваий и некоторых текстов службы Благовещению. Множество подобных переводов публиковалось в это же время в столичных и провинциальных церковных журналах и отдельными изданиями священниками, ректорами семинарий, гражданскими учителями и т.д.

«Например, в Туле преподаватели семинарии переводили службы двунадесятых праздников и публиковали их в местном епархиальном органе. Ректор семинарии архимандрит Андрей вместе с литургической статьей "Праздник Сретения Господня" дал перевод службы с греческой минеи венецианского издания 1843 г. с Ловягинским русским переводом канона.

Профессор словесности, священник тульской Спасо-Преображенской церкви Михаил Васильевич Покровский перевел службы недели Ваий, на Вознесение, кроме канона, на Пятидесятницу, Рождество Богородицы и Воздвижение.

Учителю гражданской истории Илье Ивановичу Сахарову принадлежит перевод служб на Введение и Рождество Христово.

Священник Александр Иванов, профессор богословия и еврейского языка, написал статью о празднике Благовещения с переводом некоторых текстов.

Учитель гражданской истории, священник Петропавловской церкви Александр Никольский перевел службу на Благовещение...

Переводы служб двунадесятых праздников с греческого на русский язык ректора Подольской семинарии Василия Княженского были напечатаны в "Подольских епархиальных ведомостях"» (41,с.37-38).

Протоиерей Михаил Боголюбский, настоятель московской Зачатьевской церкви, перевел службы Страстной седмицы (1875г.) и Великого поста, а также тропари и кондаки Романа Сладкопевца(41,с.47).

В 1878 г. известный уже нам Евграф Ловягин «вместе с коллегами по академии - специалистом по латинскому языку Никандром Ивановичем Глориантовым и специалистом по христианскому Востоку Иваном Егоровичем Троицким - публикует пятитомное "Собрание древних литургий, восточных и западных, в переводе на русский язык", включающее и все ныне используемые в Православной Церкви литургии (свтт. Иоанна Златоуста и Василия Великого, Преждеосвященных Даров, апостола Иакова)» (15,с.43).

А еще через десять лет, в 1888 г., уже другой Ловягин,- Иван Феодорович, преподаватель Тобольской духовной семинарии, выпустил еще одну из немногих, увидевших свет в XIX веке, богослужебных книг на русском языке - Октоих. Полное ее название «Воскресная служба Октоиха всех восьми гласов или напевов на славянском и русском языках, заключающая в себе песнопения малой вечерни, великой вечерни, полуночницы, утрени и литургии». Этот труд, вероятно, тоже был востребован и довольно популярен среди ревнителей литургического благочестия, во всяком случае он выдержал несколько изданий, будучи переизданным последний раз в 1910г.

Из известных святителей XIX века, уделявших немалое внимание интересующей нас теме, кроме, разумеется, такого светила как Филарет Московский, необходимо назвать архиепископа Черниговского Филарета (Гумилевского) (+1866), который «много сделал для укрепления и защиты церковно-переводческой деятельности». «Он и сам переводил на русский язык богослужебные тексты, которые помещал в своих многочисленных книгах (см., например, его "Исторический обзор песнопевцев и песнопений греческой

церкви") и статьях, в том числе и в основанном им в бытность ректором МДА журнале "Творения святых отцов в русском переводе"» (15,с.43-44).

Для опытнейшего миссионера, пастыря и переводчика, каким являлся святитель Московский Иннокентий (Вениаминов) (+ 1879), преемник свт. Филарета (Дроздова) на Московской кафедре, «было ясно, что и в России имеется такая же нужда в проповеди веры и в богослужении на родном понятном языке, как и на Аляске»(15,с.44). В 1869 году, свт. Иннокентий, «побуждаемый видением неотложных нужд Церкви, ... учреждает Комитет для исправления текста богослужебных книг "по поводу усмотренных в них грубых опечаток и неудобопонятных речений"» (15,с.44).

О трудах этого Комитета, как и вообще о возобновленной в конце XIX века справе богослужебных книг мы еще скажем несколько слов ниже. Что же касается переводческой деятельности, то следует, наконец, сказать особо и о трудах епископа Екатеринославского Августина (Гуляницкого) (+ 1892).

Владыка Августин трудился над своими переводами богослужебных текстов в 1880-е годы. От иных переводчиков он отличался тем, что делал свои новые переводы с греческого не на русский, а на славянский язык. О себе этот «наиболее плодовитый среди русских архиереев переводчик богослужебных текстов»(15,с.44) писал: «Будучи с молодых лет хорошо ознакомлен с церковными книгами, автор настоящей заметки давно уже начал скорбеть и теперь глубоко скорбит сердцем, когда ему приходится слышать или же и самому читать в церкви такие выражения, в которых никак нельзя открыть не только логического, но и часто и простого грамматического смысла. Не говорю о псалмах, не говорю о паремиях: чтобы тут все было ясно и для слушателя понятно, для этого нужно слишком многое, чего, быть может, еще и не в силах сделать наше церковное правительство - я имею в виду неясные, неточные, безграмотные выражения в наших молитвах, канонах и стихирах разных наименований. Кто, например, сразу откроет подлинный смысл в пресловутой песне: "Любити убо нам, яко безбедное страхом" или в этом загадочном: "Брашен львов, сотренных членовными... имже к нам наслаждается дарований" (ирм. 3-ей песни канона на Богоявление)? Кто сразу поймет, что значит "восшедша слова от Слова научившеся", или: "Сушу глубородительную землю солнце нашествова иногда"? Кто может читать легко и с полным пониманием второй канон на Рождество Христово, на Богоявление, на Пятидесятницу?» (цит. по: 15 ,с .45 -46).

Новые славянские переводы богослужебных канонов еп. Августина печатались в журнале «Душеполезное чтение». В 1882 г. вышли: перевод Великого канона, канона на Пятидесятницу, на Преображение, на Успение, на Рождество Христово, Рождество Богородицы и Воздвижение Креста. В 1883 -переводы канонов на Богоявление, Сретение, Благовещение, неделю Ваий, Страстную седмицу и Пасху. Наконец, в 1884 г. появился канон на Вознесение.

В своей переводческой деятельности еп. Августин руководствовался некоторыми принципами, следовать которым он предлагал будущим справщикам и переводчикам богослужебных книг (см.6, с. 42-43;41,с.39-40). «Если бы все намеченные нами исправления и улучшения сделаны были тщательно и умело, - писал владыка, - тогда... язык славянский перестал бы казаться таким трудным и неудободоступным, каким он теперь представляется многим» (41,с.40). О возможности замены некоторых устаревших и непонятных славянских слов соответствующими русскими и о противниках такой «русификации», бывших и в те времена, епископ Августин писал так: «Знаем, что есть и всегда могут найтись неумеренные ревнители чистоты церковного языка, которые возопиют против введения в богослужебные книги новых русских слов, но таким ревнителям внимать не нужно: они ревнуют не о чистоте, а о темноте церковного языка, быть может, конечно, сами того не сознавая и не желая. Если мы допускаем в своем богослужебном языке даже чисто иностранные слова, ... то не странно ли, в самом деле, что мы боимся ввести в него вновь какое-либо родное слово?... Что же, разве во всех этих новых русских словах заключается что-либо оскорбительное для религиозного или нравственного чувства верующих? И на каком разумном основании стал бы кто-нибудь противиться употреблению этих слов в церковном языке?!» (цит. по: 15.С.46).

Предложенные еп. Августином принципы исправления текстов богослужебных книг Б.И. Сове называет в своей работе «абсолютно бесспорными» и рекомендует «изучить и будущим справщикам, так как проблема исправления богослужебных книг является до сего дня актуальной» (41,с.39,40).

Необходимо сказать, что переводы еп. Августина одобрял его прославленный современник, святитель Феофан Затворник (+1894 г.), сам многие годы переводивший с греческого святоотческую литературу (напр. «Доротолюбие») и не понаслышке знавший о неудобовразумительности богослужебного языка. Именно в связи с появлением в «Душеполезном чтении» перевода канонов еп. Августина (Гуляницкого) свт. Феофан в своем письме к полковнику Первухину от 1 октября 1884 г. писал: «Что же касается до лучшего перевода богослужебных книг, то об этом я так думаю: наши богослужебные книги - неоцененное сокровище молитвы, догматствования православного и нравоучения. Потому их надлежит блюсти и соблюдать в том же духе, как есть. Но перевод их следует улучшить - или снова перевести, не на русский, а на славянский же, только чтобы изложение было понятно. В этом роде перевод уже начат в "Душеполезном чтении"... Чтобы из-за этого вышло что раскольническое, нечего бояться. Прошло время» (цит. по: 41,с. 30).

И в другом своем письме: «Опыты перевода уже деланы были. В "Душеполезном чтении" несколько служб так переведенных уже напечатано. И благоговейно и понятно. Так пусть и всю книгу какую-либо переведут.

Передайте, пожалуйста, эти мысли А.Н. и убедите его... Нет, что убеждать? Умолите - непременно сейчас же начать хлопоты... испросить разрешение у Св. Синода... устроить перевод... и отпечатать его...» (23,с.463).

Еще в 1882 году святитель так сокрушался о темноте и трудности для понимания богослужебного текста: «...Ушинский пишет, что в числе побуждений к отпадению в штунду совратившиеся выставляют, между прочим, то, что у нас в церкви ничего не поймешь, что читают и поют. И это не по дурному исполнению, а потому, что само читаемое - темно. Он пишет, что поставлен в тупик, когда ему прочитали какой-то тропарь или стихиру и просили сказать мысль. Ничего не могу сказать: очень темно. Из Питера писали мне две барыни то же об этом: у Пашкова все понятно, у нас - ничего. Ничего -много, а что много непонятного - справедливо. Предержащей власти следует об этом позаботиться... и уяснить богослужебные книги... оставляя, однако, язык славянский... Книги богослужебные по своему назначению должны быть изменяемы. Наши иерархи не скучают от неясности, потому что не слышат... Заставили бы их прочитать службы, хоть бы на Богоявление»(цит. по: 41,с.30).

Через три месяца свт. Феофан снова возвращается к этой теме в письме тому же адресату: «Богослужебные книги надо вновь перевести, чтобы все было понятно...Кто только станет вчитываться или вслушиваться, непременно кончает вопросом: да что ж это такое?... Архиереи и иереи не все слышат, что читается и поется. Потому не знают, какой мрак в книгах, и это не по чему другому, как по причине отжившего век перевода» (цит. по: 41.С.ЗО).

Торжества в память 900-летия Крещения Руси служили хорошим поводом к новому переводу, по мнению еп. Феофана: «К юбилею приготовить одну какую-нибудь, например, Октоих или Цветник, Минею праздничную или еще что. Ныне - завтра надо же это сделать. Почему не приурочить этого к такому событию?» (цит. по:41, с.31).

Напомним, что именно в год празднования 900-летия крещения Руси (1888) вышел русский перевод Октоиха И.Ф.Ловягина. Возможно, этот частный опыт обновления перевода богослужебных текстов остался незнаком свт. Феофану, а может быть, что можно видеть в выше приведенных цитатах, святитель желал видеть именно новый славянский перевод, а не русский.

Так или иначе, в 1889 г. святитель вновь настойчиво возвращается к тому же вопросу, имея в виду опять явно какие-то общецерковные меры: «Для начала определения переводить богослужебные книги достаточно одного напоминания о необходимости сего, потому что все знают и чувствуют сию необходимость. Не достает толчка» (цит. по: 41,с.31).

Приведем еще одну характерную цитату из писем свт. Феофана Затворника: « Есть вещь крайне нужная. Разумею, новый упрощенный и уясненный перевод церковных богослужебных книг. Наши богослужебные песнопения все назидательны, глубокомысленны и возвышенны. В них вся наука богословская, и все нравоучение христианское, и все утешения, и все устрашения. Внимающий им может обойтись без всяких других учительных христианских книг. А между тем большая часть из сих песнопений - совсем непонятны. А это лишает наши церковные книги плода, который они могли бы производить, и не дает им послужить тем целям, для коих они назначены и имеются. Вследствие чего новый перевод богослужебных книг неотложно необходим. Ныне - завтра, надобно же к нему приступить, если не хотим нести укора за эту неисправность и быть причиною вреда, который от сего происходит. Одна из причин склонивших православных к штунде... есть именно непонятность церковных песнопений» (23,с.462).

Итак, во второй половине XIX века активизировалось обсуждение проблемы церковнославянского богослужебного языка в русском церковном обществе. Дискуссия в печати о богослужебном языке Русской Церкви началась именно с критики труднодоступного пониманию верующих церковнославянского текста наличных богослужебных книг и была связана, как было уже отмечено, с появлением русской Библии. Так, в 1870 году, обращаясь к своим читателям и сотрудникам, редакция «Православного обозрения» писала: «После Библии важнейшим источником религиозного назидания и просвещения для народа было всегда богослужение церковное. Библию в настоящее время народ наш всю почти может иметь в руках на понятном языке... между тем богослужебные молитвы и песнопения остаются известными народу только на славянском языке, в настоящее время уже недостаточно ясном для многих, и в иных местах не довольно вразумительном и правильном по изложению... Народ, по мере духовного развития, будет чувствовать такую же разумную потребность иметь православные службы церковные в русском переводе, как и самую Библию. Потребность эта в настоящее время уже начинает в значительной мере чувствоваться...»(9,с.201).

Далее указывается на беспрепятственное распространение гимнов и молитв иноверцев на русском языке и приводится пример переводов православных богослужебных книг «на языки различных инородческих племен, живущих в пределах России, и на языки западных христианских народов». Однако редакция делает оговорку: «Мы не говорим о замене славянских богослужебных книг русскими в самом употреблении церковном. Это предмет весьма важный, требующий обсуждения с различных сторон; о нем в настоящее время начинать речь было бы по крайней мере не своевременно. Но в настоящее время об этом предмете и не может быть речи потому уже, что у нас нет готовых богослужебных книг в русском переводе даже и для домашнего употребления. В настоящее время речь должна идти именно о переводах богослужебных книг на русский язык для домашнего употребления, в целях лучшего уразумения церковной службы, совершаемой на славянском языке» (9,с.202).

В это же время описываемая нами проблема начинает активно обсуждаться и в церковных собраниях. В том же 1870 году, например, в Обществе любителей духовного просвещения вышеупомянутый нами переводчик гимнографических текстов на русский язык протоиерей М.

Боголюбский (см.с.23) представил свой доклад «Несколько замечаний о славянском тексте Псалтири», который произвел большое впечатление на собрание (41,с.46). В заседании этого же Общества в 1875 году обсуждалась статья Лукьянова «О невразумительности для народа славянского церковно-богослужебного языка и о мерах к устранению оной» (41,с.46).

О степени же «невразумительности славянского богослужебного языка» уже в то время можно судить по пространной статье И. Павловского, - знатока быта русского духовенства, выпускника Полтавской Духовной Семинарии, -размещенной в нескольких номерах столичного «Церковно-общественного вестника» за 1879 год (26).

Мы позволим себе обильно процитировать эту статью, так как автор ее, на наш взгляд, вполне объективно отразил характерную для той эпохи озабоченность церковного общества состоянием языка богослужебных текстов и неудовлетворительным его пониманием современниками.

«Церковнославянский язык, как наука и как добытое практикой толковое разумение текста библейских и богослужебных книг, не пользуется на Руси вполне удовлетворительным состоянием» - пишет автор этой статьи (26). «Дети духовенства, экзаменующиеся для поступления в низшие духовные училища... читают по-русски и по-славянски очень нетвердо и понимают читаемое крайне неудовлетворительно... Семинарские воспитанники едва плетутся по церковной книге... Отсутствие разумения церковной грамоты в учебных заведениях сказывается впоследствии в богослужебной практике священнослужителей, служащих при столичных даже храмах.. .Что сказать о таких священниках, которые затрудняются переложить по-русски простую и в то же время вполне правильную славянскую речь, не говоря уже о том, что к неисправным местам славянского богослужебного текста для них подходить - значит вязнуть в пучине недоразумений... »

Далее Павловский цитирует известного в то время духовного публициста И.С. Беллюстина: «никакой миссионер, при существующем положении пастырской среды,... не научит, если бы и хотел, то не сможет научить пониманию богослужебного языка. А что не научит, то, как бы ни ораторствовало против этого изолгавшееся фарисейство, в правде этого нет возможности сомневаться... Один из тех ревнителей благочестия, в искренности и разумении дела которых сомневаться невозможно, провел несколько лет в самых близких и непосредствненных сношениях с монашествующими саровской пустыни и пришел к тому убеждению, что наибольшее большинство из них положительно не разумеют не только смысла, но и языка церковных песнопений, даже псалмов, непрестанно повторяемых за всеми богослужениями... Дело совсем, казалось бы, невероятное, чтобы не разумели церковных песнопений те, с языка которых... не сходят они, а между тем буквально верное».

«Ежели церковное языковедение не может похвалиться удовлетворительностью в среде клира, самая профессия которого ставит ему обязанность владеть славянским языком как живым, разговорным,- продолжает Павловскй,- то само собой явствует, что положение церковного языка в обществе вообще, в среде светских людей и в так называемой непросвещенной массе, еще менее состоятельно, чем между духовенством... Наш простой народ... мало, поразительно мало разумеет.. .в богослужебном языке...».

Кажется, вполне достаточно процитированного, чтобы составить представление о том, насколько остро стояла в XIX веке проблема труднодоступное™ церковнославянского языка для понимания представителями практически всех слоев населения, всех сословий. И эта проблема, как мы видим, ясно осознавалась Церковью в лице ее иерархов, заботливых пастырей и усердных ревнителей - мирян. Только что процитированный автор в заключение своих неутешительных наблюдений задается вопросом: «При недостаточном знакомстве православных русских людей со своим богослужебным языком... общественное богослужение выполняет ли свое назначение, как нравственный воспитатель, как назидательно влияющий фактор?» И сам же отвечает: «Едва ли полное назидание достижимо там, где большая часть слов скользит мимо слуха большинства, в виде безраздельных звуков, где даже при внятно-вразумительном чтении попадается немало слов и выражений, недоступных разумению».

Важнейших причин этого печального явления автор статьи видит по меньшей мере четыре.

1. В первую очередь он называет «недостаточное изучение славянского языка», т.е. неудовлетворительное как изучение, так и преподавание его практически во всех учебных заведениях России. «В духовно-учебных заведениях... язык этот или отсутствует вовсе, или изучение его ограничивается узко-элементарными грамматическими сведениями... В духовных училищах славянскому языку уделяется сравнительно незначительное время, так что воспитанники не особенно близко знакомятся с этим учебным предметом... В духовных семинариях славянский язык не изучается вовсе, не входя в круг преподаваемых там наук... Малоразвитость славянского языковедения сказывается слишком живо и отрицательно в служебной практике нашего духовенства и монашествующего и белого... В низших и средних светских учебных заведениях изучение славянского языка не доводит до понимания смысла каждодневных домашних молитв. Студенты университетские, дозволявшие себе ... ратовать против чтения славянских книг в школах, конечно, мало сами смыслили по-славянски... Церковное языкознание, мало развитое в мужском образованном классе, находится еще в большем загоне в среде культурных женщин... Народная школа пока не особенно много дает сведений в церковном языке молодому крестьянскому поколению».

2. В отношении «простого народа» публицист справедливо указывает на то, что здесь бедственное явление непонимания церковнославянского языка «стоит в связи с общею религиозною косностью, которая является уделом массы неграмотного люда. В простонародьи перевираются ужасным образом самые общеупотребительные церковнославянские молитвы, самые простые слова их видоизменяются в нечто неподобное, крайне уродливое».

3. Еще одну причину неразумения церковнославянского языка, теперь уже так называемым «образованным классом», в котором даже и Библия-то «читается редко и лениво», среди представителей которого «много и вовсе не знакомых с книгами Св. Писания», автор статьи усматривает в том, что в этой среде «в настоящее время уразуметь церковный язык считается делом несвоевременным и излишним», т.е. в расцерковлении интеллигенции конца XIX века.

4. Но главная, наконец, причина кроется в другом. «Можно бы полагать, - пишет Павловский,- что здесь исключительно влияет безучастное отношение общества к изучению богослужебного языка. Но не в том краеугольная причина прискорбного явления. Глубже она кроется. Самый язык богослужебных книг, — свидетельствует нам из XIX века автор, — представляет немало таких своеобразных особенностей, для уразумения которых далеко еще недостаточно быть специалистом славянского языка, недостаточно знать

самым точным и основательным образом все Св. Писание и особенно ветхозаветные книги. В богослужебных книгах находится весьма много таких мест, которые никак и никому не понять без сличения с подлинным текстом... Открывается, что во многих и многих местах богослужебных книг находятся нежелательные лексические явления, - темнота, прикровенность смысла, а инде и совершенная непостижимость его... Невыполнение общественным богослужением своей задачи во всей ее целостности зависит главною своею стороною от неудобовразумительного изложения богослужебных книг...» (26.Выделено мною.- Ш.В.).

В качестве выхода из положения И. Павловский естественно называет, уже неоднократно до него предлагаемое исправление текста богослужебных книг: «В виду восстановления значения общественного богослужения, является делом неотложной важности исправление богослужебных книг, замена в них всего неясного и неправильного удобопонятным и верным... Потребность исправления текста славянской Библии и богослужебных книг была заявлена неоднократно наряду с желанием иметь богослужебные книги в русском переводе»(26).

Снова встречаемся мы здесь и с уже знакомой оговоркой: «богослужебный язык должен остаться славянским же; он получил у нас значение языка священного и в известном отношении незаменимого».

Повторяет автор и укор в нерадении об исправности богослужебных текстов, как причине отпадения православных в рационалистические секты: «не без основания находят, что пока теперешние неисправности богослужебных книг будут оставаться в неприкосновенности, до тех пор темные массы будут тяготеть к сумбурным, но легко доступным для их понимания сектантским песнопениям... Можно думать, что неуспех противораскольничъей миссии обуславливается между прочим плохим знанием со стороны священников-миссионеров библейского и богослужебного текста, а это обстоятельство в свою очередь зависит от невразумительности языка сказанного текста».

Особенно интересно и достойно внимания мнение автора статьи о том, что для решения описанной проблемы совсем недостаточно русских переводов богослужебных текстов, издаваемых для частного, домашнего употребления: «Останавливаясь на появляющихся... переводах на русский язык частей общественного и частного богослужения... нужно заметить, что эти.. .труды не могут заменять собой желаемой выправки славянского богослужебного текста. Знакомство с ... переводами не ведет к разумению славянского текста, при существующей в последнем лексической сумятице... Прочитав, напр., известный канон по книге проф. Ловягина два-три раза и слушая в тот же день тот же канон, читаемый в церкви, вы все-таки мало что поймете из последнего чтения... В русском переводе Псалтирь имеется уже более полувека... и что же? - далеко ли подвинулось вперед понимание этой книги? Что происходит в храмах, когда там производится чтение кафизм? Некоторая часть присутствующих вовсе удаляется на то время из церкви, большинство же, особенно простонародье, молится в разбивку, разными молитвами, какие кто разумеет. - Ведется речь к тому, что пособить обществу в деле разумения богослужебного языка могут не русские переводы церковных книг, назначаемые для домашнего религиозного обихода, а... только исправление существующего текста церковных книг»(26).

В общем-то, взгляды автора этой обстоятельной статьи на проблему богослужебного языка как актуальнейшую для своего времени необходимо признать типичными для всего XIX века. А как раз во второй половине его (в 70-80-е годы) в общецерковном сознании уже созрела и утвердилась мысль о необходимости вынесения этой проблемы на соборное обсуждение: «На всероссийском соборе архипастырей и учителей церковных лежит обязанность обновить и оживить язык Божия Слова и богослужения церковного с неприкосновенным сохранением от веков присущего ему священнолепного величия и силы, но обновить и оживить до такой степени, чтобы он мог стать живым (хотя и не разговорным) языком всего церковного русского народа» (напечатано в издававшейся И.С. Аксаковым газете Русь, 1882г.,47).

Как один из возможных способов разрешения проблемы и противодействия сектантству тогда же предлагалось «средство, быть может, по мнению некоторых, слишком радикальное, но которое, тем не менее, было бы не бесполезно испробовать на опыте» - совершение богослужения на русском языке (7,с.834). Анонимный автор статьи «Богослужение на русском языке, как средство противодействия сектантству» в издаваемом при СПбДА «Церковном вестнике» — за 1887 г. писал: «никто не будет оспаривать малодоступности церковнославянского языка для понимания даже несколько образованной части нашего общества, не говоря уже о простом народе, относительно которого можно сказать, что до какого бы совершенства мы ни довели церковноприходские школы, никогда мы не в состоянии будем ознакомить простой народ с церковнославянским языком настолько, чтобы в богослужении не оставалось ничего для него непонятного... Наш святой долг, поэтому, сделать все для того, чтобы свет православия сиял во всей силе своего неземного величия. У нас переведено Св. Писание, богослужебные каноны и некоторые молитвы на русский язык. Теперь время идти далее и перевести на живой язык все богослужение»(7,с.834). Вводить богослужение на русском языке, как предлагал автор, «отнюдь не следует..."по указу" и повсеместно. Нет, несравненно будет целесообразнее только по местам, в виде опыта, позволить отправлять богослужение на русском языке. Ни для кого не должно быть обязательным присутствовать именно при этом богослужении. Кому не желательно, кого смущает совесть, тот пусть идет в церковь, где богослужение отправляется на славянском языке. Но найдутся, без сомнения, и такие, которые без смущения пойдут к русской службе» (7, с. 834. Курсив автора. - Ш.В.).

Однако, разумеется, явились и несогласные с высказанным предложением. В 1888 году в том же «Церковном вестнике» была помещена краткая заметка протоиерея Григория Покровского «Православное богослужение на русском языке желательно ли?»(29). Отец протоиерей считал, что и русский литературный язык «для простонародья едва ли менее затруднителен, чем церковнославянский; даже большая часть нашей интеллигенции не только низшего, но среднего и высшего образования не обойдется без комментариев в большей части случаев», и что в случае введения русского языка в богослужение «этому новому языку неминуемо пришлось бы заново учить громадное число богомольцев, и при этом бороться с трудностями едва ли везде и всегда одолимыми до такой степени, чтобы все разумно могли участвовать в совершаемых на нем службах». К тому же о. Покровский высказал опасения относительно возможного раскола в связи с введением в богослужение русского языка. В свою очередь он предложил «обновление богослужебного языка», для чего «следует тщательно пересмотреть старый славянский» язык (29).

Попытка более подробной критики предложения служить на русском языке была предпринята, например, в издаваемом при Харьковской Духовной Семинарии журнале «Вера и разум» (43). Автор статьи - некий Алексей

Струнников, - прежде всего, выразил свое согласие с принципиальной возможностью совершения богослужения на русском языке: «если требовалось дать лишь принципиальное решение вопроса, то об этом не стоило заводить речь: что наша Церковь не признает никакого официально-церковного языка, -это общеизвестная истина, это существующая действительность. В частности против употребления в богослужении русского языка - если вести речь принципиально - нам кажется даже странно возбуждать вопрос» (43,с.289). Однако «принимая во внимание все условия живой действительности», автор пришел к выводу, что «переложение славянских богослужебных книг на русский язык принесет более вреда, чем пользы православной Церкви» (43,с.ЗОО).

С одной стороны, Струнников указывает на неудовлетворительное знакомство народа с литературным русским языком как на условие, неблагоприятствующее введению его в богослужение: «кто не знает, что наш литературный язык, не говоря о малороссе, даже деревенскому крестьянину Новгородской, Костромской, Владимирской губерний немного понятнее, чем церковнославянский» (43,с.293). Дело усугубляет так же наличие довольно ярко выраженных в то время местных диалектных особенностей, которые тоже никак не будут способствовать лучшему пониманию единого богослужебного русского языка.

С другой стороны, автор предупреждает и об опасности «усилиями дать большую логическую и грамматическую понятность молитвам и песнопениям лишить их почти всякого действия на чувство.. .»(43,с.297).

Вообще, автору этой критики, судя по всему, в возможном введении русского языка в богослужение в большей степени видятся опасности и злоупотребления, чем положительный эффект. Так, автор считает не лишенным оснований «мнение, видящее одну из причин развития сектантства именно в общедоступности русского перевода Библии» (43,с.299). «Подобная же опасность, - по мнению А. Струнникова,- предстоит и при переводе богослужения: иные, например, выражения... могут дать пищу грубому кощунству; иное может дать большую силу самонадеянности тому, кто захочет судить и рядить вкривь и вкось о нашем богослужении» (43,с.299-300).

Подробный разбор и анализ, а так же критика самих аргументов (важнейшие из них мы уже назвали) как противников, так и сторонников использования русского языка в богослужении и вообще какого бы ни было обновления литургического языка не входит в задачи данной работы. Мы считаем себя обязанными в данном случае только показать, что дискуссия о богослужебном языке открыто велась уже в XIX веке. Велась в печати, в церковных собраниях и велась, по нашему мнению, достаточно серьезно и корректно. Насколько это бьшо возможным для нас, мы это и показали. Теперь постараемся подвести некоторые итоги развития дискуссии о богослужебном языке Русской Церкви в XIX веке.

• На протяжении практически всего XIX века и, разумеется, к концу его состояние церковнославянского текста священных и богослужебных книг признавалось неудовлетворительным почти всем русским церковным обществом. Традиционными были в XIX веке для Церкви ощущение особой актуальности этой проблемы и, в некоторой степени, ее заботы о приближении библейских и литургических текстов к пониманию верующих. В этой области предпринимались как некоторые общецерковные усилия (перевод Библии на русский язык, возобновление богослужебной справы), так и неоднократные опыты отдельных лиц (частные переводы на русский язык отдельных библейских книг, попытки исправлений существующего церковнославянского текста, новые славянские и многочисленные русские переводы богослужебных текстов).

• Необходимость работы, как минимум, по исправлению очевидных ошибок и наиболее непонятных мест существующего богослужебного церковнославянского текста была к концу XIX века практически общепризнанной.

• Предлагалось и создание нового славянского перевода. «Упрощенного и уясненного» (как писал еп. Феофан Затворник) или выполненного на такой славянский, который был бы максимально приближен в своем синтаксисе к русскому, с заменой устаревших и непонятных церковнославянских слов русскими (еп. Августин Гуляницкий). Позже в подобных предложениях такой славянский язык стали называть еще «новославянским». Иными словами, предлагалась, условно говоря, некоторая степень русификации богослужебного церковнославянского языка.

• Довольно распространено было желание иметь русские переводы богослужебных книг для домашнего, частного употребления. Традиция русских переводов литургических текстов, как мы видели, получила широкое распространение в XIX веке. Однако собственно богослужебных книг на русском языке было издано в XIX веке совсем немного. К тому же некоторые справедливо указывали, что внебогослужебное использование русских переводов не снимает необходимость правки книг, употребляемых именно в богослужении.

• Наконец, предлагалось в конце XIX века и совершение богослужения на русском языке. В пользу этого предложения, помимо труднодоступное™ пониманию церковнославянского языка, говорило то, что в русскоязычном богослужении некоторые видели средство противодействия распространению сектантства.

Исправление богослужебных книг в XIX веке И в заключение этой главы скажем несколько слов о возобновлении в конце ХГХв. дела исправления богослужебных книг. Что касается трудов отдельных лиц в этой области, то в первую очередь необходимо назвать имя Александра Иоанновича Невоструева (+ 1872), протоиерея Московского Казанского Собора, который «в течение двадцати пяти лет один без помощников и сотрудников с исключительной ревностью» занимался сличением с греческими всех славянских богослужебных книг и классификацией неудачных переводов и ошибок в славянском тексте, выявленных при этом. Им была проделана колоссальная работа, остался огромный архив. В наших богослужебных книгах этот неутомимый труженик обнаружил многочисленные «грехи не только против грамматики, филологии, но и против истории, экзегетики, догматики...»(41,с.40-41). Свои рукописи Невоструев не публиковал и его труды, к сожалению, остались невостребованными.

В конце века сличал славянский текст служебника с греческим прот. Тарасий Феодорович Серединский (+1897). Плодом этой работы стала брошюра «Замечания на чин и текст Божественных литургий св. Иоанна Златоуста, св. Василия Великого и Преждеосвященных Даров».

Занимался исправлением текста богослужебных книг видный

церковный деятель Николай Ильминский (+1891). Интересно, что в своей работе он «вместо приближения славянского языка к современной русской речи» наоборот «следовал законам старой славянской грамматики», восстанавливая древнейшие грамматические формы, восходящие ко временам свв. Кирилла и Мефодия (за это Ильминского порицал в своей рецензии еп. Августин Гуляницкий, настаивавший на «поновлении» языка богослужебных книг). Ильминский издал исправленные таким образом «Учебный октоих» и «Учебный часослов» (41,с.50).

Наконец, и со стороны высшей церковной власти были предприняты некоторые практические попытки приблизиться к разрешению этой общецерковной проблемы. Как было сказано выше (см.с.24) в 1869 году митр. Московский Иннокентий образовал в Москве Комитет для исправления текста богослужебных книг. Комитет занимался исправлением Требника и Служебника. Труды этого комитета были переданы Синодом для рассмотрения особой Комиссии, учрежденной в 1881 году в Петербурге под председательством архиеп. Кишиневского Сергия (Ляпидевского). До прекращения работы комиссии в 1885 г. ею были просмотрены тексты Четвероевангелия, Служебника и половины Требника, уже рассмотренные московским Комитетом. Плоды деятельности Комиссии были, видимо, незначительны. Она работала очень осторожно, но несмотря на это «уже самое ее существование встретило тревогу, оппозицию и крайнюю настороженность среди иерархов и консервативной части верующих» (41,с.48). В конце концов Комиссия, вероятно, удовлетворилась, как пишет Б.И.Сове, «сравнительно незначительными поправками», которые также, в свою очередь, «с некоторыми изменениями» были приняты Синодом в 1887 году. « Исправленный Служебник собирались печатать, но был ли он напечатан - сказать трудно» (41,с.48). Дело церковной книжной справы, возобновленное в 1869 году, таким образом, к сожалению, заглохло не дав сколько-нибудь ощутимых результатов.

Вот как описывает положение в этой области по состоянию на конец XIX-го века прот. Николай Балашов: «Предпринимались и практические шаги к исправлению книг со стороны Высшей церковной власти - но столь вяло и нерешительно (ввиду настороженного отношения консервативной части иерархии и верующих), что многолетняя деятельность Комитета, учрежденного в Москве святителем Иннокентием в 1869 году, а потом Особой комиссии в Санкт-Петербурге (1881-1885) не увенчалась заметными результатами. Продолжительные труды частных лиц по выявлению мест, нуждающихся в исправлении (о.А. Невоструева) или по созданию новых церковнославянских переводов (епископ Августин) не получили никакого официального церковного отклика и потому фактически были похоронены» (4,с. 182-183).

В конце всего сказанного остается только привести слова профессора нашей Академии М.Д. Муретова, который с горечью отмечал: «Обида чувствуется за академическую науку при мысли, что еще в 70-80-х годах прошлого столетия(Х1Х-го.- Ш.В.) дело (исправления) могло быть сделано уже и притом не какими-нибудь случайными и к науке мало прикосновенными людьми, а лицами с высоким научным цензом и специалистами по библейскому, отеческому и богослужебному языку» (цит. по:41,с.47).