Ушёл ученый, который прожил огромную жизнь. В ней было всё: поиск, откровения, борьба, любовь. Мир видел Гинзбурга разным: пытливым, бесстрашным, воинственным. Друзья и коллеги утверждали, что больше всего на свете он любил науку. До последних дней читал научные статьи, думал о нерешённых задачах. Люди, далёкие от науки, лучше знали иного Гинзбурга — борца за здравомыслие. В политике и обществе — в том числе.

Гинзбург тратил значительную часть своих сил, чтобы разобраться в разных областях физики, и самое главное — давал возможность разобраться другим. Открытый семинар Гинзбурга был самым популярным физическим семинаром не только в Москве. Уже в 1990-х годах, во времена массового оттока учёных из России, учёные, приезжавшие домой, старались по традиции выступить на семинаре Виталия Лазаревича в ФИАНе.

Следуя демократическим принципам, Гинзбург был активным членом Комитета защиты учёных, отстаивал свободу слова. Но он также отстаивал право людей на правду и истину, защищая их от засилья шарлатанов и распространения невежества. Именно с этой целью он инициировал создание Комиссии по борьбе с лженаукой РАН. В этой борьбе, которая была столь же праведной, сколь и неравной, Гинзбург всегда внятно излагал свою позицию.

Не менее известен был Виталий Лазаревич и своим противостоянием распространению религиозных воззрений на светские институты. В России он был, пожалуй, самым известным публичным атеистом. Иногда могло показаться, что материализм Гинзбурга был архаичен и агрессивен. На деле всё же обстояло сложнее. И тому есть свидетельства очевидцев.

Один из них — отец Яков Кротов, с которым Виталия Гинзбурга связывали тёплые человеческие отношения. «Есть и хорошая новость: отрицающий чудо Гинзбург живёт в чуде любви — первой, единственной и вечной — более шести десятков лет. Сам Гинзбург и есть главное чудо. И это лучшее доказательство того, что наука и чудо не отрицают друг друга», — писал о союзе Виталия и Нины Гинзбург Яков Кротов.

Много лет они вели диалог, зачастую публичный: Виталий Лазаревич неоднократно участвовал в программах «С христианской точки зрения». А отец Яков приезжал к учёному в ФИАН. «Частный корреспондент» попросил отца Якова Кротова поделиться своими впечатлениями об этих дискуссиях.

— Нередко случается так, что блестящие специалисты в своей области, вторгаясь в иные сферы знаний, рассуждают беспомощно. С вашей точки зрения, аргументы Гинзбурга в спорах о религии были интересны?
— Его аргументы интересны как возможность совершить путешествие во времени, в далёкие годы воинствующего безбожия и бездумного сциентизма. Кроме того, Виталий Лазаревич был достойным человеком. Аргументы, которые не заслуживают внимания, когда исходят из уст морально опустившихся людей, возможно, больше Гинзбурга читавших о философии религии, но ничего реального в жизни не сделавших, в его устах приобретали некоторую убедительность. Тем более что всё-таки атеизм даже в таком виде — отнюдь не фоменковщина, не шарлатанство, а вполне разумная идеология.

— В одном из своих интервью о религии Гинзбург заметил: «Я даже немного завидую верующим — им легче». Эту мысль довольно часто можно слышать от учёных, которые понимают атеизм как бесстрашие, умение смотреть правде в глаза. Как вы думаете, Гинзбург был похож на типичного атеиста-естественника?
— Виталий Лазаревич был достаточно типичен тем, что у него из-за сосредоточенности на своём предмете было мало времени глубоко размышлять о методологии науки и познания, веры и атеизма. В этом смысле суждения его несколько поверхностны, в глаза правде он глядит, но очень издалека — километра за четыре.

Идея о том, что вера есть самоутешение, настолько не основана на реальности и опровергнута и психологией, и историей религии — вполне адекватными науками, — такая идея сама по себе уже показывает поверхностность в обращении с темой религии.

— Какова была природа его атеизма?
— Атеизм обычно результат многих факторов, общей «природы» у него нет. Атеизм Виталия Лазаревича, я бы предположил, есть защита от глупости, глупости, которой легче рядиться в религиозные формы, чем в научные. Но я бы призывал помнить, что Гинзбург не только и не столько борец с религией, сколько борец с лженаукой. Увы, ему было легче обличать церковных иерархов, чем архиереев Академии наук.

— Многих верующих раздражала его воинственность.
— Гинзбург вовсе не был воинственным. Обычная страстность, проявление жизни. К сожалению, советская психология (живая поныне) очень ханжеская и любит обвинять всякое живое, нерабье слово в терроризме, милитаризме и гордыне.

— Виталий Гинзбург порой в своих выступлениях не разделял религию и лженауку. У него были высказывания вроде: «Думаю, что лет через сто-двести религия, особенно в её архаических формах (теизм и т.д.), займёт такое же место, какое астрология занимает сегодня». Почему он не видел границ?
— Потому что не приглядывался. Вообще в этих вопросах Гинзбург вещал, а не искал истину. Но с его суждением я согласен: религия должна стать такой же безвластной, как нынешняя астрология или поэзия.

— Заведующая редакцией журнала «Успехи физических наук», который возглавлял последние годы Гинзбург, Мария Аксентьева часто вела с Виталием Лазаревичем дискуссии на тему религии. Гинзбург проявлял снисходительность к её убеждениям, считая, что женщинам позволительно заблуждаться. Так вот, она утверждала, что Гинзбург был страстно верующим — верующим в разум человека. Он считал, что именно благодаря разуму человек может соблюдать моральную чистоту, быть гуманным, терпимым. Вы согласны с тем, что он был по типу «страстно верующим»?

— Страстная вера и фанатизм противоположны друг другу. Горячо, страстно верующий обращён к Богу, фанатик обращён к людям, пытается ими руководить, надзирать за ними. Тезис о том, что разума достаточно для нравственной жизни, вполне справедлив. Так проявляется свобода человека — хорошо жить можно и без Бога. Другое дело, что «моральная чистота, гуманность, терпимость» — это так, в сущности, мало… Это лишь предпосылки жизни, не сама жизнь.

— Вы как-то написали «Первый долг верующего — быть скептиком. Кто верит во всё подряд, тот не верует ни во что». Скептицизм же лежит в основе сознания учёных. Вам не кажется, что в этом смысле учёные вообще близки к настоящим верующим?
— Мне кажется, что всё-таки в науке, как и во всех сферах жизни человека, первичен позитивный импульс, и первое желание учёного (как полагал и Гинзбург) — знать правду, «как это на самом деле». Не «как всё», а «как это». Поэтому учёные и верующие — на одном пути, а часто это просто один и тот же человек. «Настоящих учёных», как и «настоящих верующих», всегда немного и, более того, «настоящий» — это весьма капризная черта личности, которая легко отлетает от человека, стоит тому предать свою человечность. Так что и настоящий учёный, и настоящий верующий периодически превращаются кто в ханжу, кто в догматика худшей пробы. Скепсис — средство, а не цель, вроде щётки, которой оттирают грязь. Но не всё в мире грязь, вопреки тому что думают циники, увы, встречающиеся и среди верующих. Гинзбург был скептиком, но не был циником, этим он и выделялся среди многих коллег. В лучшую сторону — к Богу.