Сегодня много говорится о миссионерстве, об активной церковной позиции, о молодежной политике Церкви. Мне же хотелось бы обратить внимание на еще один, во многом миссионерский, аспект, который с моей точки зрения — точки зрения политолога, наблюдающего за общественными процессами и вовлеченностью в них Церкви, недостаточно сегодня актуализирован — это интеллектуальная деятельность Церкви. Я бы даже выразилась конкретней — деятельность Церкви как интеллектуальной корпорации.

Сегодня все чрезвычайно увлечены освоением Церковью новых технологий общения с людьми и привлечения людей в Церковь — массмедиа, интернет, социальные сети. Обо всем этом можно услышать на каждом шагу. Но вот вопрос — а с каким посланием придет Церковь к обществу. Понятно, что со Священным Писанием, с Евангелием, с учением святых отцов. Но ведь необходимо найти в этом массиве то, что откроет современному человеку в современных ситуациях смысл его жизни. Иногда, к сожалению, считают достаточным обращение типа «Ты хиппи — Христос тоже был хиппи, иди к нам», но если работать на таком уровне, то люди очень быстро поймут, что перед ними не действительное послание, а уловка — и их реакция будет соответствующей.

И совсем по-другому человек реагирует на ситуацию, когда Церковь задает ему смыслы его существования, когда в ее учении он открывает нечто действительно важное для своей ориентации в жизни. Напомню один хрестоматийный пример, рассказанный Владимиром Мономахом в его «Поучении» — к нему приехали послы его братьев с приглашением нарушить клятву другим князьям и начать междуусобную войну. Владимир, хоть ему и тяжело порывать с братьями, отказывает им и в печали открывает Псалтирь в которой находятся строки, и поддерживающие его в унынии, и убеждающие в том, что он поступил правильно — например, такие: «Ибо сила грешных сокрушится, праведных же укрепляет Господь». Через Священное Писание, через учение Церкви князь осмысляет себя и свои политические решения и делает верный выбор, о котором никогда потом не жалеет.

И это, понятное дело, лишь единичный пример. В течение многих столетий — и в Византии, и в России и в Европе Церковь была грандиозной фабрикой смыслов, которая охватывала все стороны мыслительной активности человека — от абстрактных размышлений до конкретных политических или этических решений. Совершенно очевидно и то, что в эпоху секуляризации в первую очередь рухнула эта смысловая автономия Церкви. Не философия, политика, история, эстетика, идеология осмысляют себя в заданных Церковью категориях, а напротив — мы сплошь и рядом видим, как на и без того довольно узкой площадке, оставленной в интеллектуальный удел Церкви — библеистика, история церкви, богословие и так далее, сплошь и рядом Церковь себя осмысляет во внешних категориях. Порой случаются парадоксальные ситуации, когда цитаты из Жан Поль Сартра или каких-то более модных философов заменяют в богословских докладах слова святых отцов.

Церковь именно в пространстве смыслов вынуждают соотноситься то с коммунизмом, то с либерализмом, то с постмодернизмом. В результате сегодня Церковь как интеллектуальная корпорация не только не доминирует, но и не обладает интеллектуальной автономией, завися от философов, идеологов или кого-то еще.

Причины этого я, как исследователь истории и теории консерватизма вижу в том, что в XVIII–XIX веках между интеллектуальными корпорациями, представлявшими идеи «Просвещения» и секуляризма и Церковью вместе с другими корпорациями, отстаивавшими идеи традиционного мировоззрения и общественного уклада, был заключен своеобразный компромисс. С одной стороны, защитники секуляризма согласились признать за защитниками традиции равноправный интеллектуальный статус — представителей одного из «допустимых» мировоззрений — мировоззрения консервативного. С другой стороны, согласившись быть «консерваторами» защитники традиции приняли на себя негласное обязательство никогда не апеллировать к трансцендентным ценностям, конкретней говоря, к Богу и Его Откровению.

В результате «консерватизм», с которым обычно и ассоциируется Церковь, говоря о чем-то, не договаривает своих последних оснований — не говорит «так хочет Бог», «так гласят догматы», «так сказано в Откровении», — да и сама ссылка на этот ряд аргументов объявлена в современном обществе попросту «неприличной». В итоге Церковь предстает перед обществом, защищая свои позиции, обвешанной фиговыми листками, скрывающими Её подлинную веру. Там, где надо сказать о вечности, говорится о древности, там, где надо говорить о сверхразумном откровении, говорится, к примеру, об «интуитивном постижении». Огромные интеллектуальные усилия тратятся, к примеру, на то, чтобы доказать отсутствие противоречий религии и науки… с помощью инструментария науки. Возможно, это имеет практический смысл, но тем самым ни о какой интеллектуальной автономии Церкви, ни о каком доминировании её учения в обществе говорить не приходится, напротив — всем очевидно, что Церковь ищет своеобразных внешних интеллектуальных подпорок.

Впрочем, опять же, как исследователь консерватизма должна заметить, что именно сейчас на наших глазах происходит своеобразный «разрыв» контракта между значительной частью церковной интеллектуальной корпорации и секуляризмом. Благо секуляризм давно уже не тот и лучше позже, чем никогда. И что особенно отрадно наблюдать, это происходит именно в Русской православной церкви — именно здесь впервые за очень длительный период времени поставлена задача создать достаточно автономную от влияния секуляризма, модерна и постмодерна интеллектуальную корпорацию, которая не только и не столько поглощала бы и усваивала чужие смыслы, сколько производила собственные.

Тут надо выделить несколько рядов явлений. Во-первых, создание больших программных документов, таких как Основы социальной концепции РПЦ, Основы учения о правах человека, документы, разрабатывавшиеся Всемирным русским народным собором. Во всех этих документах сделана заявка на то, чтобы предъявить от имени Церкви целостную социальную философию, основанную в гораздо большей степени на учении Церкви, а не на новомодных секулярных концепциях. Часто говорят о неготовности нашего общества всерьез принять идеи, высказанные в «Основах». Что они еще толком не прочитаны. Это верно — но это связано именно с тем, что там была предпринята попытка представить взгляд на мир, альтернативный тому, о чем говорят светские философии и идеологии.

Следующим шагом — своеобразной экспансией соответствующей тенденции из узкоцерковной среды можно назвать феномен «Русской доктрины» и аналогичных ей документов и публикаций. Доктрина сразу же по разработке была энергично поддержана тогда митрополитом, а ныне патриархом Кириллом. Почему? Ведь там много спорного, дискуссионного и противоречивого. Думаю, что не в последнюю степень это было связано с выдвинутым там принципом смыслократии — то есть идеей влияния на общество не с помощью вооруженной или политической силы, не с помощью пиара и саморекламы, а с помощью создания новых смыслов, новых идей, новых точек сборки интеллектуального пространства. Очевидно, что именно со стороны смыслократической Церковь, если предпримет соответствующие шаги, может в наибольшей степени претендовать на лидирующее положение в обществе.

Наконец третьим элементом становления новой интеллектуальной корпорации в Русской Церкви можно назвать начало работы по практическому воцерковлению российской истории и политики. Не секрет, что философия в России — это прежде всего историософия, и тот, кто предложит свое осмысление истории, и будет интеллектуальным лидером российского общества. В ряду практических шагов в этом направлении можно назвать и прославление новомучеников, и превращение праздника Казанской иконы Божией Матери еще и в государственный праздник — День народного единства, что существенно продвинуло вперед формирование здорового патриотического самосознания в обществе.

Сегодня мы присутствуем при становлении в Церкви и вокруг нее влиятельной интеллектуальной корпорации, претендующей на интеллектуальное лидерство — вплоть до осуществления смыслократии — в российском обществе. Это важный факт, который Церковь должна всячески поддерживать. Однако все ли для этого делается? Явно не все. И одиноких усилий патриарха тут недостаточно. Необходимо формировать целостную, связанную интеллектуальную сеть, в которой будет происходить обмен идеями. При этом необходимо достаточно настойчиво искоренять недостаток, который в православной среде бросается в глаза сразу, особенно извне — это местечковость, характерная для людей, выросших именно в узких средах, подозрительность и склонность к мелким склокам и мелкая же ревность. Изучая православные интеллектуальные среды, мне не раз приходилось наблюдать, как эта узкая склочность губила интереснейшие проекты и направления деятельности.

Обязательно необходимо институциональное оформление этой интеллектуальной среды. Причем здесь надо избегать обеих характерных крайностей — с одной стороны, нельзя допускать ситуаций, когда церковные СМИ превращаются в многотиражки для узких тусовок — а именно сейчас так в большинстве случаев и обстоит дело, нельзя, чтобы церковные вузы, православные гимназии и т.д. превращались в бесконечные клоны семинарий. А с другой стороны, нельзя допускать и того, чтобы светская информационная и образовательная среда (а «светская» у нас обычно значит — более или менее сознательно антихристианская и антиправославная) диктовала Церкви повестку, язык коммуникации и наборы идей. Напротив — задача состоит в том, чтобы сформировать круг православной интеллигенции (не оправославившейся, а именно православной), которая сама будет диктовать повестку другим интеллектуальным сетям и информационным средам, которая в интеллектуальной конкуренции будет на порядок интересней и креативней их.

Я, конечно, говорю это все не как церковный деятель, а как специалист, исследующий вот уже пять лет кряду различные интеллектуальные корпорации и сообщества и, прежде всего, консервативное, православное интеллектуальное сообщество. Но именно в качестве носителя такого взгляда, может быть, немного со стороны, мои наблюдения, возможно, не лишены интереса.

НХ