На протяжении почти всей нашей истории Москва представляла собой не только центр — столицу, но и верх — власть. В таком своем двуличии Москва оставалась моно­субъектом и супердетерминантом русской истории. И лишь в самое последнее время Москва и Русская власть предста­ли как две вершины и обе с претензией на роль историче­ских субъектов. В этом смысле постсоветская Россия стала вообще более холмистой. За право быть фактическими субъектами выступают многие. Но нагляднее всего — Моск­ва и Кремль. Между ними налицо уже не только многочис­ленные противоречия, но и обостряющаяся конфронтация. Что будет дальше? Москва — власть усечет любые устремле­ния к исторической субъективности?

Чтобы ответы на эти вопросы были бы более убедитель­ными, надо посмотреть, как формировалась Русская власть, каковы ее наиболее характерные родовые отметины.

В нашей исторической литературе, в школьных учебни­ках и, что более важно, в самых глубинах массового созна­ния господствуют те представления о прошлом Москвы, о ее роли в истории России, которые сформировались — на основе промосковской и, добавим, подвластной летопис­ной традиции — в XVI веке, когда самодержавие уже утвер­дилось. С тех пор, как заметил А. А. Зимин, «Прогрессивность» самодержавного государства утвержда­лась и утверждается не только как историческая законо­мерность, но и как некая положительность, абсолютное благо для страны. Москва оказывается извечно «прогрес­сивнее» Твери или Новгорода, Василий II — «прогрессивнее» своих соперников — галицких князей, Иван Грозный — «прогрессивнее» всех тех, кого он карал и унич­тожал.

Это точно подметил Наум Коржавин — о Калите:

«Был ты видом довольно противен,

Сердцем — подл...

Но не в этом суть:

Исторически прогрессивен

Оказался твой жизненный путь.

Все, что не вмещалось в представления власти о ней самой, отметалось как крамола, или не замечалось как не­наука. Между тем такой «крамолы» в русской культуре и науке — и не только самого последнего времени — было пре­достаточно.

Историческая наука, поэзия, искусство дают все осно­вания взглянуть, наконец, на многие вехи нашей истории по-иному, не хрестоматийно.

Возвышение Москвы происходило вовсе не по тем при­чинам, что мы помним со школьной скамьи: выгодное географическое положение, торговые пути, удаленность от Орды. Все ровно наоборот! Поволжские города — Нижний Новгород, Углич и др. были в гораздо более выгодном положении, а Тверь и Новгород Великий, например, и дальше Москвы от татар, и куда богаче ее.

Василий Осипович Ключевский, например, указал со­всем на другую причину, которую почему-то мало кто удержал в памяти — «генеалогическое положение москов­ских князей»: будучи младшей ветвью, они не могли пре­тендовать на получение великокняжеского ярлыка. Отсюда их ставка на Орду, коварство в отношениях между собой и жестокость по отношению к другим русским землям.

Размышляя о том, почему побеждали и победили имен­но князья московские — а ведь они ни умом, ни полковод­ческим даром не отличались по сравнению, например, с блистательными галицкими князьями Юрием Дмитриеви­чем и его сыном Дмитрием Юрьевичем Шемякой — многие наши русские историки отмечали, что победа далеко не всегда бывает за талантливыми, процветающими и богаты­ми. В годы Шемякиной смуты — противоборство Василия II — Темного и галицких князей — (когда, заметим, судьба Рос­сии могла бы сложится иначе) победили несчастные, задав­ленные нуждой мужики и хищные грабители из Государева двора. Спаянные единством своекорыстных целей, эти княжата, бояре и дети боярские создавали свои богат­ства путем захвата, полона, продажи своих же соотечест­венников в холопство на восточных рынках. В этих услови­ях только сильная и воинственная власть могла обеспечить своим служилым людям и землю, необходимую для того, чтобы с нее получать хлеб насущный, и челядь, которая должна была ее обрабатывать и пополнять кадры военных и административных слуг, и деньги, которые можно было тратить на заморские вина и ткани и отечественное воору­жение. Но землю надо было захватить у соседа, деньги от­нять у него же.

Короче: объединение, а точнее будет сказать, завоевание Руси Москвой, было условием и средством выживания ог­ромного московского военно-служилого люда. Эта масса ал­чущих разлилась по Руси, сделав генезис Московской вла­сти (а это и есть Русская власть) густо замешанным на кро­ви.

Следующий важнейший момент для понимания типа московской власти — ее отношения с Ордой.

Мы согласны с теми историками, которые исчисляют начало ордынского ига с Александра Невского. Именно с него кончается организованное сопротивление захватчикам и начинается организованное сотрудничество с ними.

Это плохо вяжется с хрестоматийным образом Алексан­дра Ярославича, который создавался разными силами и с разными целями. И создавался, надо сказать, с любовью и талантом, такими гениями — добрыми и злыми: Сергей Эйзенштейн, Николай Черкасов, Сергей Прокофьев, Иосиф Сталин.

Что ж, этот князь действительно разбил иноземцев, пришедших с Запада. Но вместе с тем Александр Ярославич стоит у истоков важнейшей, может быть даже великой рус­ской традиции — власть — любой ценой. Да, Александр едва ли любил татар и вряд ли с большим удовольствием прика­зывал убивать русских людей и увечить их на ордынский лад в ордынских интересах.

Но поскольку все это было непременным условием обладания Властью, то все это приходилось делать.

Столица Орды — Сарай — это действительно Золотой Дворец, он являл такое великолепие, которого в русских городах, к тому же разоренных и разоряемых как татарами, так и теми, кто будут «похуже Мамая — своими» (А. Галич), не было. В этом Дворце обитала Власть — абсолютная, безмерная, безграничная, максимально жестокая, непред­сказуемая и недосягаемая, а потому — притягательная и за­чаровывающая.

Не удивительно, что московские князья так любили ез­дить в Орду. Приобщиться к Власти — вот что тянуло сюда даниловичей, рюриковичей и прочую русскую знать. Кро­ме того, Сарай — это был город царя. Того царя, за которого молились в русских церквах.

И здесь еще одна важная для понимания природы мос­ковской (и русской) власти — ее отношения с Русской пра­вославной церковью.

Здесь нужен небольшой экскурс в еще более отдаленные времена. Уже в Византии христианство превратилось в госу­дарственную религию. Там же сформировалась доктрина, которую можно назвать «идеологией священной христиан­ской державы». Согласно этой доктрине вселенской церкви соответствует священная христианская держава во главе с христианским монархом. При этом христианская держава понималась как сакральный институт. Сакральной мысли­лась и фигура монарха. Доктрина «священной христианской державы» стала официальной идеологией сначала в Восточ­ной Римской (Византийской) империи, а затем и на Руси. Именно из Византии пришло на Русь представление о том, что Церковь не может существовать» без Царства; между Царством и Церковью должно существовать полное един­ство — «симфония». Характерно, что когда на территории Руси появился царь — и не православный христианин, а иноверец — монгольский хан, наша церковь поспешила признать его и вскоре стала возносить молитвы за хана. Монголо-татары, для которых было характерно покрови­тельство всем религиям, в свою очередь предоставили церк­ви многочисленные привилегии. Церковь, таким образом, продемонстрировала свою солидарность с властью (пусть иноверной), а не с народом.

Государство, с которым отождествлялась «священная христианская держава» — Византия — пала в середине XV в., однако идея священного христианского царства умереть не могла — ибо была уже сущностно связана с православ­ным учением, поэтому она была перенесена на Русь, в Мо­скву, рассматривавшуюся теперь как «Третий Рим». Воз­никнув как сугубо религиозная, апокалиптическая, идея Третьего Рима на деле уже во времена Ивана III стала государственной идеологией, а в 19 веке воплотилась в своеобразный симбиоз православия, монархической идеи и идеи национальной. И в наши дни, когда речь заходит об отыскании русской национальной идеи, то в несколько трансформированном виде перед нами все тот же симбиоз.

В то же самое время на Западе в средневековье в силу ряда исторических событий (из которых важнейшее — паде­ние империи на Западе) церковь добилась независимости от государственной власти. И там утвердилась концепция — союз двух мечей.

Еще один момент проблемы «Русская власть и Орда». Именно Орда создала для православия возможности «универсалистского пространства». Освободив церковь от подчинения местным властям — князю, вечу, боярству, Орда как бы устранила противоречие, из-за которого погибла Византия: между универсалистской интенцией христианства, и локализмом, сведенным в конечном счете до одной точки — Кон­стантинополя и сделала РПЦ фактически общерусской, надлокальной.

Теперь, в таком качестве ее контрагентом становилась Орда. А на Руси — главный ордынский подручный, намест­ник — Москва. Не случайно такое тяготение церкви к Мо­скве. На самом деле, это — тяготение к Орде, к Власти то есть.

Это и стало основанием для Г. Федотова, писавшем о Ру­си как о «православном ханстве».

Того, что церковь со временем сыграет громадную роль в борьбе с Ордой, сарайские цари предвидеть не смогли. Об этом убедительно писал М.Н. Покровский: «Союз право­славной церкви и татарского хана на первых порах был одинаково выгоден для обеих сторон — а что впоследствии он окажется выгоднее первой, чем последнему, этого татары не умели предусмотреть именно потому, что были слишком практическими политиками. Пока они получали в свое распоряжение крупнейшую полицейскую силу, позво­лявшую заменить мечом духовным меч вещественный, ко­торый неудобно же было извлекать из ножен столь часто. За исключением Твери, князья которой не ладили с цер­ковью и были за то ею преследуемы, мы нигде не имеем за XIV в. крупного народного восстания против хана; а когда началось княжеское восстание под главенством Москвы, церковь уже давно успела прочно освоить себе все выгоды, предоставленные ей ярлыками.»

В. О. Ключевский писал, что Московское государство «роди­лось на Куликовом поле, а не в скупидомном сундуке Ивана Калиты». Эта красивая фраза верна как символ, как знак того, что и Москва тоже могла побеждать. На самом же деле Дмитрий Донской на Куликовом поле противосто­ял не Орде, а узурпатору Мамаю, который к тому же не был чингизидом. Тамерлан — законный царь — поздравил Дмитрия с победой над их общим врагом, а Дмитрий — в свою очередь — уже в 1381 году отвез Тохтамышу — истин­ному чингизиду подарки и после этого Русь еще 100 лет платила Орде дань.

Проблема постоянной смены СТОЛИЦЫ. Грозный хо­тел поменять столицу, Петр поменял, большевики поменя­ли столицу, рухнул Союз — пошли разговоры о том, чтобы сменить столицу. Но менялась столица, но не суть власти. Об этом никогда даже не задумывались. Всегда стояла зада­ча сменить, не изменяя, не преодолевая то есть. А сама по­требность поменять — от того, что Москва как сосредоточие власти постоянно и обрастала массой людей, которые пре­тендуют на лучшее место под солнцем, стремились к боль­шей власти.

Москва — Символ, Образ, Тип Русской власти. С ее миссианской и универсалистской претензией на весь мир. С ее моносубъектностью, и суперцентрализмом. Эта власть, про­истекающая из конфликта, который она разрешает по-ордынски: уничтожением конфликтующего, а не соглашением с ним. И это касалось всего и всех: городов — Тверь, Новгород, Псков, Казань; сословий — бояре, дворянство, стрельцы, крестьяне; и любых других образований, включая церковь. Это власть-победитель, которому нужны, однако, все новые и новые противники. Без них она не власть.

О северо-восточном московском ветре:

В этом ветре вся судьба России —

Страшная безумная судьба.

В этом ветре гнет веков свинцовых:

Русь Малют, Иванов, Годуновых,

Хищников, опричников, стрельцов,

Свежевателей живого мяса,

Чертогона, вихря, свистопляса:

Быль царей и явь большевиков.

Что менялось? Знаки и возглавья.

Тот же ураган на всех путях:

В комиссарах — дурь самодержавья,

Взрывы революции в царях.

(М. Волошин)

Проблема перетекания власти в переломные, смутные моменты под другую вершину: от бояр — Ивану Грозному, от Годунова — Лжедмитрию, от Софьи — к Петру, от Царя — к Временному правительству, а от него — к большевикам, от Горбачева — к Ельцину.

Московский тип власти предполагает обязательное на­личие единого центра власти и центр жестоко подавляет попытки создания любых независимых от него властных структур. Он кажется монолитным и действительно может уничтожить любую группу, посмевшую противостоять ему. Однако, если по различным причинам это не удается и па­раллельный центр власти все же возникает, то в обществе возникает неизбежное открытое противостояние, которое несовместимо с самой этой властью. Неспособность старого центра власти быстро и решительно расправиться с альтер­нативной властью показывает обитателям Вершины не­пригодность к дальнейшему управлению привычными си­ловыми методами и ставит власти предержащие перед во­просом о личном сохранении. Чтобы сохранить власть, им остается только один выход — перейти под другую вершину. Вначале перебегают отдельные чиновники, затем, видя, что их не постигла немедленная кара, остальные спешат при­соединиться. Процесс ослабления старой власти и усиления новой идет с увеличивающейся скоростью.

Москва, таким образом, супердетерминант русской ис­тории. Но Москва никогда еще не претендовала на роль субъекта этой истории наряду с Русской властью. Теперь это произошло. Чем эта законная претензия обернется? Традиционно усечением, или, наконец, цивилизованно — согласием? Но если не согласием, то вечной Чечней.

Сентябрь 1997 г.