Жители Нью-Йорка одеваются в принципе как хотят, здесь нет той диктатуры моды, которая мне в молодости бросалась в глаза в европейских городах. А поскольку многие из здешних жителей — эмигранты в первом поколении, их одежда часто сохраняет национальный характер. Например, мимо моего дома иногда гуляет пожилой джентльмен, чье пакистанское происхождение выдает неизменно белоснежный shalwar qameez — уж не знаю, как по-русски назвать это сочетание брюк и рубашки с кружевной аппликацией на груди. Пожилые женщины из Индии сохраняют свое предпочтение к сари. Некоторые мусульмане ходят в темных рубашках почти до пят и тюбетейках. Купить все эти наряды в Нью-Йорке не составляет труда, надо только места знать.

Это, конечно, особая черта большого города с космополитическими традициями. Но она не симметрична, если поменять точку обозрения на противоположную. Где-нибудь в Шанхае, Каире или Мумбае не нужно знать места, чтобы купить одежду европейского стиля, а сама эта одежда не производит даже слабого впечатления экзотики. Даже в Иране, где галстук впал в немилость как клеймо «великого шайтана», брюки и пиджак сегодня повсеместны.

Одежда — лишь символ, лежащий на поверхности. Попытайтесь сравнить число владеющих неродным английским языком в Китае с числом выучивших китайский в Америке, количество зрителей на концертах западной музыки в Шанхае с аудиторией концертов китайской в Нью-Йорке, проследите за обменом книжной продукцией — с каких и на какие языки переводят. Западная цивилизация, о закате которой многочисленные пророки не устают говорить уже второе столетие, торжествует в самых отдаленных уголках планеты, как бы к ней там ни относились. Почему?

Цивилизация, между прочим, возникла не в Европе. Задолго до греков и римлян, за тысячелетия, ее первые очаги появились в Месопотамии, Египте и прилегающей Палестине, в Китае и Центральной и Южной Америке, и их появление было связано с переходом к оседлому сельскому хозяйству. Впоследствии Римская империя объединила земли от Британии до Месопотамии вместе с северной частью Африки, но с ее падением звезда Европы надолго закатилась. В Средние века и даже позднее доминирующими и технологически наиболее прогрессивными были империи ислама и Китая. Примерно с XVIII века культурный баланс стал меняться, и сегодня о каком-либо равновесии даже говорить бессмысленно.

Сравнительно недавно объяснения этому воспарению Европы и идентичной ей по культуре Северной Америки были в значительной мере расистскими. Но в статье, опубликованной в журнале History Today, профессор Стэнфордского университета Иен Моррис напоминает, что в так называемую «аксиальную эпоху», примерно за пять-шесть столетий до нашей эры, большинство продвинутых цивилизаций развивались примерно параллельно — в частности, это было время жизни и деятельности ведущих мудрецов в статусе пророков, Будды Гаутамы, Сократа, Заратустры и Конфуция (не говоря уже о плеяде библейских пророков), оказавших огромное влияние на последующее развитие событий.

Моррис указывает на важную роль географии в этой истории: все упомянутые цивилизации, как он отмечает, возникли в очагах плодородия, которые он отождествляет с «холмистыми склонами», хотя под это определение не очень подходит Месопотамия, пойма Тигра и Евфрата, где развитие цивилизации было обусловлено интенсивной ирригацией, которая в свою очередь требовала сильной централизованной организации. С другой стороны, Апеннинский полуостров, славившийся в древности своим плодородием, вполне подпадает под определение «холмистых склонов», но центром цивилизации стал сравнительно поздно, уже по завершении «аксиальной эпохи».

У этой медали есть противоположная сторона, о которой Моррис почему-то не упоминает. Хотя все человечество, как мы знаем, родом из африканской саванны, тем, кто в Африке остался, повезло гораздо меньше. Тропические области с их отсутствием пригодных для культивации растений (практически все нам известные — родом из умеренной полосы), крупных тягловых животных, а также обилием паразитов веками оставались ареной отчаянной борьбы за существование, и последствия сказываются по сей день.

Автор последовательно противопоставляет историю Китая теории европейской эксклюзивности. Именно в Китае, во времена, когда Европа только выбиралась из средневековых потемок, были изобретены порох и компас, бумага и книгопечатание — величайшие по тем временам вехи прогресса. Именно китайские суда, по сравнению с которыми даже последующие европейские были карликами, стали первыми бороздить океаны.

С чем же, в таком случае, связан коренной перелом в истории, приведший к длительному закату Китая и возвышению Европы? Иен Моррис пишет об этом как о еще одном эффекте географии, но его аргументы не совсем убедительны. Да, Европа географически ближе к Новому Свету, и открытие Америки стало крупнейшим толчком к последующему прогрессу мореплавания. Но китайцы добирались в свое время и до Африки, а для того, чтобы открыть Америку, им было совсем необязательно пересекать огромный Тихий океан — они могли добраться туда северным путем, как это сделали в свое время с противоположной стороны викинги.

Дело в том, что эти далекие плавания были в один прекрасный момент просто запрещены указом императора, который считал их бессмысленной тратой ресурсов, и больше не возобновлялись. Китай был абсолютной монархией, которая, собственно говоря, совпадала с китайской цивилизацией, и слово одного человека определило ее судьбу на столетия.

В Европе ситуация была совершенно иной, после падения Рима она никогда уже не подчинялась единой воле, а всегда состояла из нескольких империй и независимых государств, соперничавших друг с другом. Парадоксальным образом путь за моря первым проложил в XIV веке правитель одного из самых мелких, португальский принц Генрих Мореплаватель. Затем эстафету приняла Испания, а в итоге всех затмила Великобритания с ее империей.

Почему механизм, который должен был теоретически сработать в Китае и закрепить за ним лидерство, отказал, а вместо этого передовые позиции прогресса надолго переместились в Европу?

Трудно сомневаться в том, что причина европейского прорыва как раз и заключается в отсутствии централизации. Китай разросся вокруг плодородного центра между реками Янцзы и Хуанхэ, и хотя в ходе своей истории иногда распадался на части, но в целом всегда восстанавливал центральное правление, как того требовала эксплуатация ресурса. Это правление временами было довольно просвещенным, открывающим путь наверх талантливым людям из низов. Но слово суверена всегда было законом и последней инстанцией. Сказано — прекратить мореплавание, и оно было прекращено, а ворота империи заперты на замок, пока их не взломали с наружной стороны англичане.

Ничего подобного в Европе произойти не могло, и действительно по географическим причинам, но несколько иного свойства, чем те, которые имеет в виду Моррис. При умеренном и благоприятном для сельского хозяйства климате континент отличался изрезанным реками и горными хребтами рельефом, а также огромной протяженностью береговой линии. Подмять его под единый суверенитет никогда не получалось, даже непобедимые римляне остановились примерно на Рейге и Дунае. Поэтому решение какого-нибудь из деспотов никогда не становилось законом для другого. Иными словами, одержала верх децентрализованная система принятия решений, горизонталь победила излюбленную кое-кем сегодня вертикаль. Политика, если перефразировать Клаузевица — это продолжение географии.

Если вернуться к Иену Моррису, то он отмечает, что сегодня географический фактор постепенно теряет свою силу. Глядя из экваториальной Африки или Центральной Америки согласиться с этим полностью трудно. С другой стороны, возвышение Китая и Индии на фоне падения акций Европы говорят в пользу такого тезиса.

Все эти аргументы, достаточно очевидные, не означают, что расовые предрассудки, глубоко встроенные в наше коллективное сознание, искоренены окончательно. Они проявляются в обострившихся вспышках ксенофобии, не так уж глубоко погребенной под культурным слоем политической корректности, и в различимой ностальгии по родной белой расе, чье безраздельное господство движется к концу. Мне никогда не понять этих аргументов, хотя я считаю многие из достижений европейской цивилизации вершиной человеческого духа, без какого-либо кивка в сторону мнимого культурного равноправия.

Но, как уже было упомянуто в начале, эти достижения не стоят перед лицом серьезной угрозы. Напротив, тот факт, что Баха и Бетховена сегодня исполняют китайские или корейские музыканты, внушает надежду, которой не было еще у недавних наших предков. Как тут не вспомнить, что продолжателями культурных традиций Рима и Греции стали именно те, к кому они относились как к варварам. Это были мы.