Несколько лет назад в одной из московских школ шел открытый урок истории. Учительница — выпускница философского факультета МГУ — попросила шестиклассников прочитать отрывок из древнерусской житийной повести о святом благоверном князе Александре Ярославиче. «Ну, ребята, — обратилась она к своим подопечным, — что защищал Александр Невский?» В воздух тут же поднялся лес рук. «Он свою веру защищал!» — бодро ответил двенадцатилетний крепыш. Учительница нахмурилась и повернулась к явной отличнице Маше. «Он защищал своего Бога!» — уже менее уверенно, чем ее предшественник, сказала та. Учительница еще больше помрачнела… После пятого или шестого аналогичного ответа она, не на шутку раздосадованная, выпалила: «Да что вы все о Боге да о вере! Он Родину свою защищал!!!» В наступившей тишине ясно послышался растерянный голосок девчушки с огромным бантом: «А здесь этого не написано…»

Недоразумение, возникшее между учительницей и учениками, весьма показательно и поучительно. Собственно, суть его раскрыл еще Андерсен. Каждое новое поколение одевает прежних исторических персонажей в «новое платье» — ничуть не менее эфемерное, нежели предыдущие их одеяния, поскольку все они сотканы из эмоций и оценок, которые невооруженным взглядом не увидишь. Правда, от того каждый новый наряд не стал менее реальным (как, впрочем, и прежний, который к тому же позабыли предварительно снять: скорее всего потому, что просто не заметили его — по причине все той же невидимости). Напротив, именно этот наряд и представляется реальностью, которая полностью вытесняет в сознании потомков самого человека, жившего когда-то. И это нормально. Собственно, такой идеальный образ, «вторая» — и единственная! — реальность и называется А. Ф. Лосевым мифом. Любое историческое событие или исторический персонаж мы видим лишь через этот самый миф, который так или иначе его изменяет, искажает и тем самым придает смысл (причем каждый раз новый). Потому и моя книга, на которую ссылается в своем критическом эссе В. В. Долгов, называется «Русские земли глазами современников и потомков…». Неясно только, каким образом из этого следует, что ее автор «почему-то отказывается учитывать, что миф — не ложь, особого рода реальность»… Анализируя предыдущие мифы, каждый из нас (в том числе, и автор этих строк, и его оппонент) создает свой собственный миф, который, кстати, тоже «не ложь, а реальность», хотя этого-то как раз сам Долгов и не признает, несмотря на ссылки на Лосева.

Вернемся, однако, к многослойности исторических мифов.

В этих условиях историка-профессионала от историка-дилетанта отделяет лишь одно. Любитель, как правило, не отличает взглядов автора источника (который, собственно, и предоставляет нам информацию об интересующем событии или деятеле), от воззрений, сложившихся в историографии на разных этапах ее развития, а тех, в свою очередь, — от собственной точки зрения. Он склонен неосознанно отождествлять все эти взгляды, оценки и суждения. Ему кажется, что все они говорят об одном и том же. Профессионал же обязан различать эти точки зрения. Иначе никакой собственно научный анализ исторических событий не возможен.

Так вот, возвращаясь к истории, рассказанной вначале, можно сказать, что роль профессионалов в ней невольно (в силу своей идеологической невинности) сыграли шестиклассники, увидевшие в тексте источника только то, что там действительно написано. Учительница же, «вчитывающая» в текст жития понятия и образы, возникшие через несколько столетий после того, как оно было написано, (именно поэтому в нем нет ни слова ни об Александре Невском, ни о защите Родины), предстает дилетантом…

Говоря об Александре Невском, историк-профессионал обязан различать по крайней мере четырех персонажей нашей истории и культуры. Каждый из них — порождение своего времени. Прежде всего, это — великий князь Александр Ярославич, живший в середине XIII века. Во-вторых, святой благоверный князь Александр Ярославич, защитник православия, причисленный к лику святых уже лет через сорок после кончины его прообраза. В-третьих, несколько модернизированный в XVIII веке, в связи с борьбой России за выход в Балтийское море образ святого Александра Невского. И наконец, в-четвертых, образ великого защитника всей Русской земли Александра Невского, созданный в конце 1930-х — начале 1940-х годов благодаря совместным усилиям Сергея Эйзенштейна, Николая Черкасова и Сергея Прокофьева.

Поэтому, говоря о «суде истории», необходимо прежде всего уточнить: кто из этих четырех персонажей рассматривается в качестве «подсудимого»? Невозможно ведь всерьез пытаться вынести единый вердикт одновременно четырем персонажам (пусть даже они и носят одно или, точнее, похожие имена). Действительно ли, глядящий сквозь «темное стекло» Данилевский утверждает, что святой благоверный князь Александр Ярославич «все это (?) время» пользовался уважением совершенно незаслуженно? А может быть, в книге, которую читал Долгов, речь шла о противоречиях в историографических построениях, когда определенные идеологические установки заставляли историков, мягко говоря, доказывать недоказуемое?..

Деяния святых — вообще вне «юрисдикции» исторической науки. Кто скажет, что растление малолетних — благое дело, поскольку этим, если верить летописи, до принятия христианства «баловался» киевский князь Владимир Святославич? Но, с другой стороны, — кто может осудить за это равноапостольного князя Владимира Святого, принесшего свет православия на Русскую землю? Приняв Святое Крещение и крестив Русь, Владимир одним эти деянием искупил все свои прежние грехи. Искупил, но не оправдал! Закон, как известно, обратной силы не имеет, и историк, пытающийся описать жизнь киевского князя, вправе — несмотря на то, что тот был канонизирован, — давать (или не давать — это уже дело его совести) моральные оценки развратным действиям и братоубийству, совершенными его персонажем до 988 года (Являются ли такие характеристики «приговором Истории», вопрос отдельный!)

То же, на мой взгляд, касается и образов — церковного и светских — Александра Невского. Святой благоверный князь стал в свое время единственным светским защитником идеалов православия, не пожелав поступиться ими ни при каких условиях (в отличие, скажем, от Даниила Романовича Галицкого). Тем самым он искупил (но опять-таки не оправдал!) свои прегрешения, о которых прямо и косвенно говорят его современники. И чтобы уважать его за это, совсем не обязательно умиляться всеми деяниями князя Александра Ярославича, которые нам известны по светским источникам и многие из которых у нормального человека не могут вызывать положительных эмоций. Оправдывать их не менее аморально, нежели принижать роль и место святого князя в нашей истории. Между тем именно этим, как правило, занимаются те, кто не понимает, за что же, собственно, на рубеже XIII—XIV веков был канонизирован Александр.

Другое дело — образы исторических деятелей, которые формируются профессиональными историографами. Моральные оценки (но не приговоры!) возможны и здесь. Однако они в большей мере касаются не описываемых, а описывающих. Странно было бы укорять литературных персонажей в том, что они, на наш взгляд, совершают аморальные поступки. Слава богу, школьные «суды над Онегиным», кажется, навсегда канули в Лету. Зато, помимо собственно научного анализа того, на каком основании, как и что написал тот или иной историк, сам он, как и его исследование, вполне могут получать нравственные оценки. И не последнюю роль при этом будет играть то, для чего он написал свой труд: чтобы дать нравоучительный пример своим современникам? или чтобы легитимировать существующий строй? или чтобы попытаться понять, почему события развивались так, а не иначе и «когда мы раздавили бабочку»? или чтобы, говоря словами Ницше, «создать себе a posteriori такое прошлое, от которого мы желали бы происходить, в противоположность тому прошлому, от которого мы действительно происходим»? либо он руководствовался какими-то иными мотивами? К тому же чаще всего даже сам исследователь не знает, какую цель в действительности он преследует, и, искренне полагая, что сохраняет традицию, на самом деле создает совершенно новую — «желательную» (им самим или «правильными» читателями, на которых он рассчитывает) — историю. Между тем в каждом случае результат работы исследователя будет разным, как и его нравственная оценка: частная субъективная точка зрения. Кстати, из-за различий в точках зрения и целях, которые преследуют историки, попытки свести оценки, которые они дают одной и той же личности, к «общему знаменателю» (по принципу: если уж академик А., профессор Б. и даже скептик В. положительно характеризовали личность Г., то никакой исследователь Д. не имеет права дурно отзываться о нем) лишены смысла.

Но тогда какую же из этих характеристик считать «судом истории»? На такой титул, по моему глубокому убеждению, не может претендовать ни одна из них. Не являются им и представления о том, что послужило основанием для канонизации православного святого. Тем более нет никаких оснований именовать «судом истории» результаты историографического анализа. Историка (даже самого маститого) никто не уполномочивал быть «учителем жизни», который имеет право на раздачу таких оценок от имени науки, которую он изучает. Правда, в XX веке история часто рассматривалась в качестве своеобразного судебного разбирательства, на котором выносится «приговор» предкам — за их «недомыслие», «незнание», «политическую близорукость». «Судьи», как правило, не несли за подобные «приговоры» никакой ответственности (если только он не приходил в противоречие с постоянно колеблющейся «генеральной линией партии»). К тому же задним числом, как известно, легко быть умным и храбрым. При всей внешней привлекательности этот подход нес в себе опасность поверхностных суждений, прививал склонность к анахроническому мышлению, когда представления и поступки людей, живших за десятилетия, а то и за столетия до нас, объясняют с позиций сегодняшнего дня. Рецидивы такого подхода заметны и сегодня. Однако постепенно все большую популярность приобретает иная точка зрения, сформулированная в свое время А. Я. Гуревичем: «История не должна воспитывать чувства собственного превосходства, — она должна учить взаимопониманию. Не судить, но понимать — таков девиз историка вообще и в особенности историка конца XX века». В начале III тысячелетия он продолжает оставаться вполне актуальным…

Тем не менее «суд истории» все-таки существует. Но заключается он вовсе не в том, какую оценку получил или получит тот или иной исторический персонаж в работах историков. Полагаю, на самом деле этот суд уже давно свершился. Вердикт истории был вынесен в тот момент, когда общество приняло и поддержало (или, напротив, не приняло и отторгло) деяния той или иной исторической личности. Мы же, со всеми нашими оценками, — не прокуроры, адвокаты или судьи, но осужденные этим судом. Мы отбываем наказание за то, что (сами или наши предки — не важно) оправдали эти деяния и тем самым сделали их нормой поведения для последующих поколений. Стóит ли, скажем, удивляться терактам, которые в последнее время едва ли не регулярно совершаются в городах нашей страны, если на протяжении десятилетий центральные улицы в этих же городах носили имена террористов Желябова, Перовской, Каляева, Халтурина?..

И так будет продолжаться до тех пор, пока мы не найдем в себе силы и мужество признать, что в истории нашей страны есть события и личности, которыми мы привыкли гордиться только потому, что это — события и личности нашей истории — истории, «правопреемниками» которой мы себя считаем. Между тем многими из них впору стыдиться. Надо, однако, понять, почему предшествующие поколения принимали их, и решить, является ли это достаточным основанием, чтобы такой же выбор совершать и сегодня. И если для современного человека критерии, которыми руководствовались наши предки при оценке той или иной личности и ее поступков, уже не актуальны, отказываться от бесконечного повторения устаревшей модели поведения. Насколько я понимаю, именно это имеют в виду, когда говорят о покаянии как необходимом условии освобождения от власти прошлого над настоящим.

Вот тут-то и пригодится сомнение (а именно его Долгов, насколько я понимаю, и называет «темным стеклом»), которое, говоря словами митрополита Антония Сурожского, «является для ученого орудием его труда», — конечно, «если он хороший ученый». Он потому и «может ставить под вопрос свое представление, что он ни одной минуты не колеблется в той реальности, которая вокруг него есть». Если же критический анализ историографической традиции воспринимается трагически, поскольку задевает, а то и колеблет какие-то представления о той или иной исторической личности, — это лишь свидетельствует о том, что мы впали в грех легковерия.