Аввакум пал жертвой cобора, созванного на самом деле для низложения его главного противника, инициатора церковной реформы патриарха Никона. Хотя спустя несколько месяцев патриарх, бросивший вызов власти царя, и сам лишился сана, однако его религиозные преобразования были подтверждены.

В результате Никон был отправлен простым монахом в Белозерье, где оставался почти до самой смерти в 1681 году. А лидера староверов-раскольников Аввакума арестовали и посадили в острог, где он 15 лет провел в земляной яме, после чего принял мученическую смерть — был сожжен вместе со своими сторонниками.

Что же стало причиной столь ожесточенных споров, смысл и значение которых во многом определили духовную жизнь страны на долгие годы? Стремительно взойдя на высшую ступень церковного пьедестала в 1652 году, патриарх Никон с энтузиазмом принялся за церковную реформу. Ее целью было преодоление определенной изолированности Русской православной церкви, попытка из национальной сделать ее вселенской. А значит, привести к некоему византийскому знаменателю, к первоначальным греческим основам.

Сводилось же это все к достаточно простым вещам: надо было устранить различия в богослужебных книгах и обрядах русской  и константинопольской церквей, ввести новое написание имени Христа  (Иисус вместо Исус), заменить  при крестном знамении двоеперстие на троеперстие, а русский восьмиконечный крест на греческий четырехконечный. 

Формальные, казалось бы, расхождения вызвали бурю протестов, были восприняты многими как посягательство на истинную веру и национальные традиции.

В конечном итоге от внутрицерковного противостояния более всего выиграла светская власть. С отставкой Никона царь Алексей Михайлович поставил церковь под фактически полный контроль, а его сын император Петр I и вовсе отменил институт патриаршества, подчинив церковь Синоду, являвшемуся частью бюрократической машины.

Что касается раскольников, то они на несколько столетий стали социальной базой протестного движения: от Пугачева до народовольцев. А при советской власти старообрядцы подверглись массовым репрессиям.

Как раз в это тяжелое для всех верующих время официальная церковь пошла на преодоление многовекового раскола. В 1971 году Поместный собор РПЦ признал решения собора  1666–1667 годов в части осуждения раскольников недействительными, а их обряды равнодействующими с официальными. А в 1988 году церковь выразила сожаление по поводу трехсотлетнего раскола. Тем не менее далеко не все старообрядцы оказались готовы к воссоединению.

До сих пор существует два взгляда на значение раскола и роль старообрядчества в истории страны. Одни полагают, что оно изначально сопротивлялось всякому прогрессу и модернизации, в результате переродившись в маргинальную секту. Другие — что реформа, расколовшая общество, сделала изгоями наиболее искренне верующую, духовную и подлинно народную часть русского общества.

Две точки зрения на феномен старообрядчества высказали на страницах "МН" исследователи Борис Тарасов и Валерий Ярхо.

Борис Тарасов, кандидат исторических наук, о причинах и следствиях церковного раскола:

ДУХОВНАЯ АЛЬТЕРНАТИВА

Многовековая фигура умолчания относительно проблемы церковного раскола была преодолена только в недолгую пору господства в России свободы слова, между революциями 1905 и 1917 годов. Оказалось, что настоящие причины церковной реформы лежали не в религиозной области, а в политических замыслах московского правительства.

Выяснилось, что дореформенные русские церковные обряды не нуждались в «обновлениях», потому что все они, в том числе и двоеперстие, были заимствованы на Руси из Византии еще в Х веке, представляя собой наследие первых веков христианства. Более того, стали открываться подробности, выставлявшие в неприглядном виде самих реформаторов. В частности, «исправление» русских богослужебных книг велось по сомнительным экземплярам, отпечатанным в типографиях иезуитов. А происхождение и каноничность некоторых введенных Никоном обрядов остаются не вполне ясными до сих пор.

Эти научные выводы реабилитировали староверов, снимая с них обвинение в невежестве, но мало что меняли в принципе. Ведь причиной разногласий по-прежнему признавалась обрядовая сторона вопроса. Формально в самом начале конфликта так и было: московские ревнители благочестия отказались принять несколько новшеств. Так стоило ли из-за этого идти на костер? Но очень скоро стало ясно, что не разница в количестве слагаемых перстов для крестного знамения и прочие внешние отличия привели к непримиримому противостоянию.

Время церковной реформы — это эпоха значительных перемен в России, сделавших возможными в близком будущем стремительные преобразования Петра. Уже выстроена и заселена Немецкая слобода. Западная культура все настойчивее вторгается в русскую жизнь, ее влияние заметно во многих мелочах прежде замкнутого мира старой Москвы.

Меняется и социальный облик государства. Уже издано Соборное уложение, закрепостившее крестьян на землях помещиков. Скоро их начнут продавать на рынках наряду со скотом, проигрывать в карты, запарывать насмерть и травить собаками.

Но все это и многое другое только подробности, только рамка для настоящего духовного переворота, совершившегося в то время. Формировался новый государственный строй, для которого определяющими будут исключительно мирские, меркантильные ценности. Целью человека провозглашалось не спасение души, а удовлетворение плоти.

Церковь, прежде своим значением превосходившая все земное, в том числе и царскую власть, превратилась в одно из министерств, получила наименование «Ведомство православного исповедания». А религия стала играть вспомогательную, нравственно-воспитательную роль, но никогда больше не заполняла собой всю жизнь, как это было раньше. Рождалось современное секулярное общество.

Старообрядчество — это «монашество в миру» — не приняло нового облика государства, отвергло не столько измененный обряд, сколько саму суть нового строя и образа жизни. Это был протест религиозного сознания против секуляризации и обмирщения общества, ответ на новые, ранее не известные духовные и социальные вызовы.

Троеперстие и прочие внешние атрибуты нового общества и новой жизни стали для староверия символом ее внутренних изменений и отступлений. А для государственной власти и государственной церкви в то же время двоеперстие стало означать в первую очередь проявление личной независимости, духовной свободы, что было совершенно недопустимо для режима, основанного на крепостном праве. Иван Аксаков рассказывал о старообрядце, сказавшем ему: «Ваша православная вера есть вера казенная, служащая орудием правительству».

Не только староверы, но все духовно чуткие люди осознавали поврежденное состояние «казенного православия», тяготились им и всем строем жизни, искали выхода. Из этих поисков берет свое начало кружок славянофилов. Конечно, их робкие прикосновения к традиционной культуре, наивные попытки ношения старорусской одежды и заимствование прочих внешних атрибутов старины имели исключительно эстетический характер. Они так и не решились переступить определенную черту, предпочли остаться по отношению к народу и его живой культуре любопытствующими иностранцами, собирателями древностей.

И все же само появление такого движения в среде интеллигенции служит серьезным подтверждением верных оснований стихийного народного протеста. Причем как в главном, так и в, казалось бы, второстепенных деталях. Например, сколько насмешек и упреков раздавалось в адрес староверов за их приверженность национальной одежде и другим исконным традициям. Однако прав был Константин Леонтьев, заметив однажды, что «изменение внешних форм быта есть самый верный и могучий признак глубокого изменения в духе».

Традиционализм и обычаи предков для староверов, в отличие от эстетствующих интеллектуалов, были органичным способом существования, естественной средой для жизни. Но являлись одновременно необходимой  защитной реакцией на разрушительные угрозы внешнего мира.

Василий Розанов назвал древлеправославных христиан «последними верующими на земле». Они действительно представляют собой уникальный пример церковной общины, живущей строго по канонам, утвержденным на Вселенских соборах более тысячи лет назад. Смысл этой бескомпромиссной верности церковному преданию и всех понесенных жертв, совершенно непонятный современному человеку — в сохранении чистоты христианской веры, как свидетельства смирения и страха Божия, залога душевного спасения.

В последнее время заметно усиление интереса к старообрядчеству, или древлеправославию. Однако интерес этот в большинстве случаев носит все тот же обрядовый или эстетический характер погони за стариной. Но староверие в своей сути — это непримиримая духовная альтернатива современному обществу, своеобразный христианский фундаментализм. А заимствование и применение внешних его символов без усвоения мировоззрения останется бутафорией, театральным действом.

Валерий Ярхо критикует роль старообрядчества в российской истории:

ПАРЕЛЛЕЛЬНАЯ СТРАНА

Принципиальное противостояние двух интеллектуальных сил русского православия в XVII веке раскололо не только церковь, но и все русское общество.

Привилегированным сословиям, тяготевшим к европейской культуре, старообрядчество, как явление чисто русское, казалось вырождением религиозной мысли, сектантством. Но как раз то, что отторгало дворян, привлекало людей низших классов, дороживших традицией и считавших Россию оплотом истиной веры, а себя избранным Богом народом.

Эти люди, называвшие себя «древлеправославными христианами», создали свой специфический мир, потаенную страну, незримую и недоступную для непосвященных и чужаков, но тем не менее вполне реальную, существовавшую «во плоти». В Москве, вокруг Преображенского и Рогожского кладбищ, целые кварталы были населены сплошь старообрядцами, жившими своей обособленной жизнью. В Поволжье и на Тамбовщине, на Беломорье, Урале и в Сибири существовали раскольничьи анклавы, куда представители «внешней власти» наведывались лишь изредка, больше для проформы и соблюдения внешних приличий.

Консервативное, направленное не на приумножение и развитие, а исключительно на самосохранение, вероучение древлеправославных изначально основывалось на ожидании скорой кончины мира. И именно страх перед грядущим светопреставлением подталкивал массу людей к тем, кто сулил спасение души и избавление от адских мук. Однако несколько «назначенных сроков» тихо прошли, первая  когорта духовных лидеров скончалась, а официальная власть обрушивала на раскольников все новые репрессии. И движение пошло на спад.

В немалой степени этому поспособствовала и крайняя раздробленность старообрядчества, амбиции вожаков, борьба за власть и влияние внутри общин. Алчность, честолюбие, авторитарность — все это часто превращало старообрядческие секты в тайные организации, более всего напоминавшие итальянскую мафию. Местами самой настоящей мафией они и становились, практикуя  шантаж, покровительство фальшивомонетчикам, конокрадам, ворам и разбойникам в обмен на вносимые под видом «пожертвований» доли с преступных промыслов. Все это отталкивало от старообрядцев большинство россиян, относившихся к ним с опаской, не принимая ни их учения, ни образа жизни.

Чем быстрее прогрессировало общество, тем больше отставали варившиеся в собственном соку старообрядцы. Всячески подчеркивая свою обособленность, конспирируясь и замыкаясь в себе, они не оказывали на общество никакого идейного влияния. Но совсем другое дело — материальный фактор. Ограждая свое учение от разрушительных посягательств внешнего мира, старообрядцы тем не менее охотно и успешно вели денежные дела с мирянами. И именно деньги компенсировали недостаток идеологической мощи старообрядчества.

Этому способствовало то, что роль аристократии в «потаенном мире» с самого начала играло купечество. Ограниченные сословными законами империи, промышленники и коммерсанты реализовывали свои лидерские амбиции среди единоверцев, занимаясь финансами, политикой и дипломатией «параллельной страны древлеправославия». Братья по вере вели свои дела исходя не из интересов отдельных фирм, а «к общему благу», сговариваясь о ценах, сообща борясь с конкурентами, кредитуя единоверцев наличными, без документов и процентов.

Действуя подобными методами, они фактически полностью захватили хлебную и лесную торговлю империи, текстильную промышленность, соляные и рыбные промыслы. При этом основой отношений старообрядческого сообщества с российской светской властью были не столько «писаные законы», сколько «специфические понятия». Говоря современным языком — коррупция.

К началу XX века торгово-промышленное лобби, состоявшее из нескольких сотен семей раскольников, перешло на качественно новый уровень существования. Новые поколения выходцев из семей старообрядцев получали лучшее образование, приобрели внешний лоск и уже не возвещали скорое светопреставление, не призывали отказываться от паспортов с «антиевой печатью» или уклоняться от уплаты налогов «слугам Антихриста».

Разговоры об адском происхождении картофеля и демонической силе, движущей паровозы по рельсам, остались в прошлом. Миллионеры в третьем, а то и в четвертом поколении оставались «в старой вере» и по-прежнему занимали почетные места в своих общинах. Однако амбиции имели уже совсем иные. С ними произошло то самое, чего так опасались их предки, — не устояв перед соблазнами внешнего мира, они почувствовали вкус политической власти, возжелали княжить и владеть всем не тайно, а явно.

Светская наука политэкономия открыла «новым старообрядцам», что империя обречена, и в новой «постимперской России» они планировали сместить сословную элиту, взяв управление страной в свои руки. В этих планах религиозность и духовность не играли никакой роли — «ничего личного, только бизнес». Очень богатые и очень неглупые люди хотели сохранить и приумножить «свое», устранив самодержавие, ведшее страну к катастрофе.

Средством реализации этих планов были многомиллионные накопления, которыми спонсировались газеты, журналы, партии и думские фракции, легально выступавшие против самодержавия. Кое-что перепадало и революционерам, вплоть до откровенных террористов, считавшихся в этих кругах «пушечным мясом» политической борьбы.

В самом начале первой мировой  войны выходцы из «параллельного мира» задешево скупили российскую собственность немецких компаний и целиком захватили стратегические отрасли промышленности. Они набрали такую политическую силу, что уже не соревновались с властью, а диктовали ей свои условия.

Весна 1917 года породила восторг и радужные надежды, но уже осень принесла грандиозный крах, погубивший не только честолюбивые планы русских буржуа, но и явившийся причиной гибели того, что несколько столетий лелеяло старообрядчество. Пришедшие к власти большевики, исповедовавшие агрессивный атеизм, оказались беспощадны ко всем церквям, а того пуще боролись с любым подпольем.

Под их ударами старообрядчество понесло невосполнимые потери: если в 1897 году к разным течениям раскола себя причисляли 4,4% от общего числа населения империи, то сегодня их численность упала до размеров статистической погрешности. Древлеправославные по-прежнему распадаются на «течения», «учения», группы и секты, каждая из которых претендует на исключительность и не желает считаться с другими. Это все тот же герметический, «параллельный с действительностью» мир, только сильно сжавшийся и утративший большую часть своего былого могущества.