Согласитесь, головной убор московских Патриархов всея Руси восхитителен. Его древняя овальная форма и белоснежный цвет, золотые вышитые херувимы говорят, что его обладатель — персона священная, облеченная властью управления от Самого Бога.

Белый московский патриарший куколь, как говорится в известном средневековом повествовании, пришел на Русь из царственного града Рима: стареющий благочестивый древний Папа перед кончиной решил было передать символ своей власти над Церковью константинопольскому Патриарху. Но тот, не уразумев сакральной ценности дара, отослал его назад, да еще и надругавшись над сей великой святыней.

И тогда кто-то посоветовал святому Папе подарить его некоему благочестивому архиепископу Великого Новгорода, что и было исполнено. Последний встретил дар с подобающей честью, лобызал его, обливаясь слезами. С тех пор и повелось, что новгородские владыки стали носить белый «римский» куколь. Потом новгородский архиепископ Никон, став Патриархом всея Руси, перебрался в Москву, и сделал сей куколь принадлежностью своего парадного облачения.

Однако, первый Рим пал от набегов варваров и отпал в латинство, второй Рим — Константинополь был захвачен османами, а Поместные Церкви разгромлены. А, вот, на Москве восстал православный Автократор — Самодержец, женатый на последней принцессе из Дома византийских Императоров. Поэтому на своих Царей и Патриархов московитяне стали взирать как на прямых наследников Римских Цезарей и Римского Первосвященника, а на свое Царство как на Третий Рим. Такова история происхождения и символика белого парадного куколя московских Патриархов.

Но, каким же образом церковный символ Третьего Церковного Рима оказался на голове «патриарха киевского и всея Украины-Руси» Филарета Денисенко? Как человек, отлученный от Церкви Третьего Рима, позволил возложить на себя её церковный символ? Можно ли, по аналогии, представить себе Британскую Королеву с Датской или Испанской короной на главе? Разумеется, было бы лучше спросить об этом самого главу «киевского патриархата». Но он молчит, вероятно, не находя вразумительного объяснения своему поступку, наверное зная, что в древности киевские канонические предстоятели (напр. святитель Петр Могила) носили куколь черного цвета.

Восходя на трон «киевского патриарха» в чужой церковной короне, Филарет этим жестом недвусмысленно заявил о своем «праве» на московский Патриарший Престол: он стал украинским Лжедмитрием-самозванцем.

Где же разгадка ношения московского, но опереточного «патриаршего» куколя Филаретом Денисенко, сделанного под заказ его легендарной «единоутробной сестрой» Евгенией Петровной в киевском Флоровском женском монастыре накануне (!) выборов нового Патриарха РПЦ в Москве?

Если бы был жив психоаналитик Фрейд, то он, наверняка, увидел бы в этом «воровском» акте реализацию подсознательного жгучего желания Филарета стать московским Патриархом. Известно, что Филарету хотелось этого страстно, но, не вышло, сорвалось: он Патриархом Московским и всея Руси не стал. И тогда кошмар разочарования и личной обиды «на всех и на вся» был им утолен возложением на себя возжделенного куколя московских Первосвятителей, но… ценой моральной катастрофы, переоценки жизненных устоев, измены архиерейской присяге перед Богом, ценой ухода в киевский автокефальный раскол, ценой пребывания вне Церкви.

Собором православных епископов СНГ и других стран Филарет Денисенко, тогда еще запрещенный в церковном служении митрополит, был справедливо обвинен в безнравственном поведении, в краже церковной казны УПЦ, в совершении иных тяжких церковных преступлений, а затем лишен духовного сана и предан анафеме.

Фрейд наверняка бы тогда сделал финальный психоаналитический вывод: нелепый «Куколь Филарета», — это спасительная соломинка, трансформация человеческого «либидо» Филарета в идейный образ церковного московского белоснежного головного убора, как символа его «власти» над Москвой и как счастливый персональный «код» его «безгрешной» совести.

Но, это по Фрейду. Мы же придерживаемся несколько иного толкования: Филарет — это запутавшаяся в собственной сети жертва заокеанских геополитических игр и неуемных амбиций националистов местного уровня, и, как таковая, требующая к себе известной доли жалости со стороны гонимых им доныне (от собственного отчаяния и безвыходности), православных братьев и сестер из Русской Православной Церкви.

Мы также придерживаемся того мнения, что московский куколь на голове Филарета — это знак неотступной, гложущей его душу, тоски по Матери — Русской Церкви, которую он своеобразно, как собственность, но любил и от которой так безрассудно, по гордости и гипертрофированному эгоцентризму отвернулся, но которая терпеливо ожидает его покаяния и возвращения, хотя бы на пороге смерти…