У гениев, как известно, даже ошибки на вес золота (ну, или крови, — как кому повезет). Но заблуждения талантов также имеют свою цену и ценность. Скажем, осенняя публичная лекция московского экономиста Виталия Найшуля была воспринята в Киеве так себе, коммуникация не состоялась. И лишь его пространное интервью, только что опубликованное вдогонку на «Полiт.ua», а также другие недавние выступления убеждают, что мы имеем дело не с эксцентрикой, не с чудачеством, а, по выражению самого автора, с «содержательной гипотезой», добросовестное рассмотрение которой может привести к не менее содержательным выводам.

Напомню, руководитель российского Института национальной модели экономики отстаивает идею, как я ее понял, повенчать науку с религией, а конкретные требования модернизации в России с российским же православием. Идея сколь, на первый взгляд, привычная, столь же нетривиальная, ибо речь не о том, чтобы вмонтировать православие в текущую экономическую повестку дня, а, напротив, вплести насущные задачи, стоящие перед государством Российским, в систему ценностей, актуальную для большинства населения и постоянно ретранслируемую Церковью. Разница, на первый взгляд, еле уловимая, на самом же деле все знают, что в реализации мероприятий, имеющих организацинно-практическую составляющую, важно не только, кто пишет программу, но и кто ее вводит и отлаживает, — грубо говоря, кто на кнопках. Найшуль постулирует, что а) вне опоры на институты, сиречь, в данном случае, традиции, невозможно правильно обозначить вектор модернизации; б) традиции, имеющиеся в наличии в современной России, допускают лишь одно жизнеспособное направление: осознание страной себя в качестве «Третьего Рима», средоточия институционализированных добродетелей, резервации забытых смыслов и образцов для подражания. Во избежание подозрений в профанации или передергивании отсылаю читателя непосредственно к самим высказываниям здесь и здесь.

При этом автор постоянно подчеркивает, что выступает в роли не просто ученого, а воцерковленного ученого, крестившегося сравнительно недавно, в сознательном возрасте. По сути, Найшуль совершил научный подвиг: подобно Пастеру, согласно легенде, привившему себе самому первую порцию полученной сыворотки, он проявил мужество испытать на личной судьбе выведенную на кончике пера максиму. Ни на секунду не позволю себе подвергать сомнению такой выбор — это территория частная и неприкосновенная. Я же вправе со стороны оценивать научный результат и задавать вопросы. Ну, например, какое православие имеется в виду: святоотеческое, «модернистское» (речь не о ревизии, а, скорее, о попытке объясняться современным человеческим языком, в диапазоне от Меня до Кураева) или «низовое», на уровне повседневной приходской жизни? Насколько монтируется парадигма православия в каждом из вариантов с комплексом неотложных задач по оздоровлению мышления и очищению мотивации агентов рынка на подведомственной территории? 

Не последнее место занимает и затронутый выше вопрос: кто будет отвечать за смычку, так сказать, «со стороны невесты»? Ведь православие неотделимо от Церкви — структуры, как ни крути, хоть и иерархичной, но внутри себя неоднородной. Мысленно перебрав персоналии кандидатов, нетрудно впасть в греховное уныние. Есть еще одно содержательное возражение: любые комплексы сложных идей, будучи применены на участке неких конкретных действий, поддаются идеологизации, сиречь профанации и редукции. Так Мераб Мамардашвили, характеризовал «марксизм» (в отличие от корпуса текстов самого Маркса) как попытку «вложить очень сложный мир в очень маленькие головы». Не то ли с православием на государевой службе? Или вот смежный пример: «исламизация» экономики на некоторых территориях и в некоторых этнокультурных сообществах в России. Как ни грустно, она свелась к расцвету индустрии похищения людей с целью выкупа, облагания данью неверных и, естественно, распила бюджета (а также некоторых специфических грантов с не менее специфическими формами отчетности). Излишне говорить, что эта более, чем наглядная практика не имеет ничего общего с каноническим учением Пророка в сколь угодно широких его интерпретациях. 

Таким образом, без тени снисходительности приходится заключить, что предложенная гипотеза при проекции на суровую действительность выглядит крайне неубедительно. Не изволите сомневаться, что эта штука будет работать с тем же успехом, что и «реальный социализм» (впрочем, ученый подчеркивает, что «всегда был поставщиком идей, а не готовых решений»). Но приговор, который, конечно же, подлежит обжалованию со стороны любого следующего участника дискуссии, касается не столько конкретного текста или совокупности текстов, сколько целого направления научного поиска в такой актуальной области знаний, как экономика. Любой праздношатающийся может зафиксировать déjà-vu: экономисты вновь стали властителями дум, как в первые годы перестройки. Тогда Аганбегян, Селюнин, Абалкин, Гайдар печатались в наимассовейших изданиях и собирали полные залы, подобно поп-звездам. Сегодня коллега Найшуля, Александр Аузан публикует в самом что ни на есть глянце, пусть и высоколобом, роман с продолжением – и становится чемпионом по количеству кликов. Иначе говоря, спрос на экономистов есть признак тотальной растерянности. Что же касается предложения, то нынешняя мода на неоинституционализм также не случайна. Это не более, чем реакция на гримасы реального капитализма в реальном постсоветском зверинце. У Оливера Уильямсона, Роналда Коуза, Дагласа Норта, Элинор Остром и прочих классиков данного направления была своя мотивация: как американцы они пытались осмыслить глобальные экономические процессы везде в мире, куда инвестировала их страна. Наша ситуация противоположна: старания исследовать объект изнутри приводят к неверифицируемым результатам.

В частности, это касается трактовки наличных в России институтов — то есть, культурных паттернов, алгоритмов действий, кодексов поведения, — на которые якобы должны опираться необходимые изменения. Виталий Найшуль полагает возможным мобилизовать, точнее, реанимировать латентные ценности, зашитые в коллективном подсознательном российских православных. Но стоит ли абстрагироваться от того, что православные в пост-СССР тоже, по большей части, как бы это сказать... латентные, а их спящие социальные истины реконструируются весьма произвольно. Скажем, актуальные для ныне живущих кодексы поведения слишком напоминают известного рода «понятия», весьма и весьма архаичные (как доказано, доправославные), и работать с ними в предлагаемом направлении крайне затруднительно. Вот ведь в чем дело: можно поднять массивы религиозно-богословских текстов или, что было бы правильнее, материалы фольклорных экспедиций, исследовать фразеологию, поговорки, записи обычаев и обрядов, но будут ли релевантны выводы, сделанные на такой основе? Слишком ощутим субъективизм исследователя, с необходимостью вынужденного выбирать в первоисточниках между «дубиной» и «иконой». К науке это не имеет отношения, в лучшем случае, к идеологии в ее самом одиозном понимании.

Иными словами, я пытаюсь утверждать, что любая традиционная культура слишком многомерна для такого прикладного использования, из нее можно надергать по нитке материал для обоснования совершенно противоположных тенденций, и то задним числом — все зависит от постановки задачи и целей условного заказчика. Возьмем такие традиционные объекты институционального анализа, как «азиатские тигры». Это теперь легко говорить о «рисовых цивилизациях» с их укорененными навыками к тщательному монотонному труду, хотя внутри себя страны региона могут отличаться друг от друга по укладу, как... Греция от Финляндии. Гуманитариям вольно исследовать рудименты феодализма, их роль в организации мегакорпораций, преимущества буддизма, синтоизма или конфуцианства... А кто лет тридцать назад предсказал бы нынешнюю поступь Китая? А кто отважится прогнозировать перспективы Северной Кореи? За этим пожалуйте к политологам, а еще лучше — к разведчикам...

Вот еще парочка хороших примеров: Колумбия и Грузия. Казалось бы, не было на планете мест, мене пригодных для успешного модернизационного проекта с точки зрения деградации институтов. Но ощутимый прогресс в обеих странах заставляет не столько анализировать ужасающие кодексы поведения (кто забыл чванных грузинских цеховиков? кто не помнит о зверствах медельинской наркомафии?), сколько верить в индивидуальную харизму Алваро Урибе и Михаила Саакашвили. Отсюда вывод: чудо в принципе возможно в любой отдельно взятой стране. Что в России, что в Украине. Только смычка науки с религией здесь, увы, ни при чем. Пусть лучше будет одно православие. А еще лучше – одни «чикагские мальчики».

И вот что еще интересно: Виталий Найшуль подчеркнуто не пытается транспонировать свои выводы на украинскую почву. А ведь, казалось бы, тоже православные. Или уверений в общности Русского мира в исполнении Его святейшества недостаточно, чтобы констатировать действительное, а не декларативное подобие культурных паттернов двух братских народов?