Сосредоточусь на языке текста. Письмо написано очень высокой кафаревусой. Каждая фраза и каждое слово откалиброваны практически до состояния совершенства. Видно, что над текстом долго и тщательно работали, и работали ученые, а не только иерархи. Конечно, разница между уровнями образованности у Константинопольских иерархов и епископата РПЦ, особенное его новейшего поколения — как между небом и землей, но, на мой взгляд, даже уровня фанарских митрополитов не хватило бы, чтобы составить такой текст. Именно поэтому письмо крайне интересно с точки зрения канонических формул.

Так, встреча в Аммане здесь охарактеризована как “по возможности всеправославная встреча”. То, что фраза в оригинале без кавычек, свидетельствует о приемлемости такой дефиниции для Фанара. Слово “встреча” (σύσκεψις) имеет дополнительные коннотации, незаметные в русском переводе. Буквально оно означает “встреча для совместного обсуждения, обмена мнениями”. В ее корне - слово σκέψις: мысль, мнение. С точки зрения Фанара, это скорее мозговой штурм, но без принятия решений.

В противовес данной фразе, в письме закавычена фраза из письма Иерусалимского патриарха, который определяет Амманский форум как “семейную встречу” («οἰκογενειακή συνάντησις»). Употребленное здесь слово συνάντησις, которое также как σύσκεψις переводится как “встреча”, имеет более широкое значение и может предполагать принятие решений. Поэтому Фанар его не использует.

В письме указывается, что рамки этой встречи не имеют исторических прецедентов (ἀνιστόρητον) и свидетельств в канонической традиции (ἱεροκανονικῶς ἀμάρτυρον). Я тоже писал об этом ранее, что Амманская встреча неформатна, потому что не соответствует ни одному из известных канонических форматов. Вполне в духе времени, можно говорить о гибридности Амманского форума.

Письмо наполнено жесткой риторикой, облаченной в изящную византийскую словесность. В нем всячески подчеркивается вред от этой встречи для общеправославного единства. Приведу один лишь пример: здесь указывается, Иерусалимская инициатива в качестве нежелательного последствия будет иметь “отчуждение [Православной Церкви] от ее экклезиологических оснований”. Таким образом, рамки аргументации в письме вполне теоретические и богословские.

Указывается также подлинная мотивация Амманской встречи, а именно “обслуживание настойчивого отказа некоей поместной Церкви соотождествиться (συνταυτισθῇ) и сообразоваться (ἐναρμονισθῇ) с тем, что принято в Православии от века”. Подчеркивается, что позиция Константинополя всегда была и есть в том, чтобы не поддаваться “давлению, угрозам, пересмотру церковных дел (πράγματα) в духе прагматизма (здесь очень изящная игра слов πραγματιστικήν θεώρησιν τῶν ἐκκλησιαστικῶν πραγμάτων, что далеко отстояло бы от … священной традиции”. Аргументация Константинополя построена на отсылках к “священной традиции”, то есть демонстирует склонность к традиционализму, а также акцентирует внимание на эсхатологической перспективе. А “некая поместная Церковь”, которая не называется прямо, эти традиции и эту перспективу упорно игнорирует. Она занимается ревизией традиций и приспосабливает их к “требованиям времени, игнорируя эсхатологическую перспективу”. Иерусалим же этому подыгрывает. То есть получается такая богословская схема: Константинополь печется о священном прошлом и не менее священном будущем, а Русская Церковь, с помощью Иерусалима, думает лишь о преходящем и политически значимом.

Т.me/cyrilhovorun, 26 февраля 2020

Теги: