СЦЕНАРИИ: гуманитарной политики; юбилеев и обещаний; разделения Украины; оздоровления Церкви

Кирилл вряд ли всерьез и надолго покинет Чистый переулок. Да и не в личности Кирилла на самом деле проблема. И не в отношениях Киева и Москвы. Даже автокефальный статус для УПЦ МП не решит ее проблем. Точнее, одна проблема, казалось бы, решенная, потянет за собой ворох иных. Глобальная же проблема состоит в том, что церковь живет больше мирскими заботами, чем церковными делами.

Религия в Украине: Недавно исполнилось 100 дней президентства Виктора Януковича. Этот период вместил в себя многое: соглашения по Черноморскому флоту, ротацию во властной вертикали, решение «атомных» вопросов и та. д. Чем был отмечен этот период в гуманитарной сфере?

Алексей Мустафин: Если говорить о том, что (не) сделано за первых 100 дней президентского срока Викторя Януковича в гуманитарной сфере, то прежде всего надо подчеркнуть, что никаких прорывов не произошло. Мне кажется, по большому счету, новой власти (за исключением тех, кому это положено по должности) не до гуманитарной сферы.

Есть, разумеется, пункты предвыборной программы, в частности, обещание нормализовать отношения с Россией – и они имеют гуманитарную составляющую – здесь новая власть довольно быстро и последовательно начала обещания выполнять. Но не более того. Скажем, общих учебников по истории, которыми так пугали своих избирателей национал-демократы, нет. Потому что даже такой известный русофил, как Д. Табачник, признал, что общие учебники по истории – невозможны.

Блеск и фальшь юбилеев

Из событий последних месяцев, имеющих гуманитарное измерение, можно вспомнить разве что празднование 65-летия Победы в Великой Отечественной войне. Оно было проведено в ностальгической традиции. Но опять же – не было ничего похожего на продуманную идеологическую спецоперацию, которой можно сказать ждали оппоненты. Власть действовала скорее «по линии наименьшего сопротивления», по инерции, апеллируя к неким архетипам общественного сознания. Отсюда так много символов и жестов в брежневском духе – когда собственно и была сформирована официальная мифология праздника. Много делалось и в духе соседней России – по меньшей мере столь же пафосно. Но если символов было много, то содержания – как позитивного, так и негативного – на удивление мало. Идеологическая база торжеств была довольно узкой – буквально пару тезисов на тему «нашей общая истории и общей победы».

РвУ. Потому что Грюнвальдский юбилей не отмечают в России?

А.М. Я, кстати, не сводил бы причины и такого отношения к 65-летию Победы исключительно к российским инициативам. Украинская власть была не менее активна. И не менее, признаемся честно, фальшива. Именно вследствие этой самой идеологической инерции, установки «так всегда отмечали». Ну, на пять лет из это традиции выпали. Но теперь, строго в соответствии с эффектом маятника, «всё будет как прежде» Конечно, в предшествующей фазе этой «идеологической амплитуды» – с ющенковской героизацией Бандеры, Шухевича, идеологии и практики ОУН - тоже присутствовал элемент фальши. Но теперь на фальшь отвечают такой же фальшью.

По сути, советская модель гуманитарной политики никуда не исчезла. Просто при президенте Ющенко её попытались использовать в противоположных целях. Поменять привычные знаки – «+» на «-» или наоборот. А сейчас власть просто возвращается к привычным шаблонам и стереотипам, которые находились в латентной фазе с 1991 года. Ни о какой «живой памяти» при этом речь не идёт. В лучшем случае – о гальванизации, оживлении коллективного бессознательного.

РвУ. Но ведь в этом тоже может состоять некая концепция?

А.М. По-моему, власть на самом деле еще и не определилась, как следует выстраивать гуманитарную политику, ориентированную в будущее. Все нынешние телодвижения - это ностальгия по прошлому, а не макет того, что еще предстоит создать. Александр Первый в свое время обещал, что, мол «все будет, как при бабушке». Нынешняя власть пытается делать все как при «дедушке», то есть при Кучме. Или - ни в коем случае не так, как было при Ющенко. Самые продвинутые при этом, конечно, признают, что нельзя ограничиваться движением маятника в противоположную сторону, и что нужно выработать некую модель поведения, при которой каждый носитель определенной системы ценностей, каждый регион жил своим умом. Разумная регионализация гуманитарной политики. Но и это лишь наброски,  и не более того.

РвУ. Знаете, есть старый анекдот. О том, как делают кораблики в бутылках. Засыпают детали в бутылку и постоянно перетряхивают. Рано или поздно, но детали могут встать на своим места.

А.М. В нынешнем хаосе, конечно, можно видеть некий «питательный бульон». Но я лично вижу пока только хаос. Фрагментированность конецепций, мыслей и высказываний. Если это и постмодернизм, то несколько «варварский». Нечто похожее на Европу 6-8 веков. Когда распалась римская империя, а на её месте появились королевства готов, вандалов и франков. Исидора Севильский тогда провел грандиозную работу, написав свои «Начала». В которых попытался объяснить новым хозяевам жизни (и новому обществу в целом) о том, что означают понятия, утратившие первоначальный смысл. Пытаясь сохранить некие фрагменты ушедшего в надежде, что потом из них можно будет что-то сконструировать.

На самом деле это тренд всего постсоветского периода. Политики оперируют остатками советского прошлого, распавшегося на детали. Атомы. Или кубики, если нужен какой-то наглядный образ. Перед новой властью – гора кубиков. Из советского прошлого, кучминского, даже ющенковского. И из них люди, вернувшиеся во власть, пытаются сложить что-то свое. Но пока это все еще разрозненные кубики.

Львов, Одесса и митр. Агафангел: "Институтский" треугольник

РвУ. Как один из таких кубиков, означающих возвращение к реалиям периода Кучмы, очевидно, можно рассматривать перенесение Института сухопутных войск из Львова в Одессу. это мог бы быть еще  один обыденный эпизод, однако к этому процессу подключилась УПЦ в лице ее митрополита Одесского Агафангела. Как, по-Вашему, Президент будет учитывать мнение и пожелания церковных иерархов в данном вопросе?

А.М. В данном случае Агафангел не является промоутером этой идеи. Вспомните, перенос института из Одессы во Львов тоже был непростым, поскольку он длительное время существовал там. И рассматривался как некий демонстративный жест оранжевой власти. Жест однозначно негативный - разжалования и недружелюбия. Одесса, мол, недостойна, а Львов наоборот, поскольку именно он воспринимался как оплот новой власти.

А чем руководствуется новая власть? «Те поступали так, а мы сделаем по-своему». На каком-то этапе Агафангел подключился как локомотив ретро-настроений в Одесской обл. Уверен, что вообще от подобных советов, и уж тем более советов церковных иерархов не в восторге. Мы же помним выступление недельной давности в «Украине» с скараментальным «олигархи и лоббисты будут стоять в очереди». Это тоже жест.  Президент не хочет, чтобы кто-то влиял на его решения. Или у кого-то возникали подозрения в его несамостоятельности. И это желание распространяется и на иерархов, при всей демонстративной воцерковленности Януковича. Возможно, реальные механизмы взаимодействия и будут строится по-другому, но президент по меньшей мере хочет казаться самостоятельным. Казаться – это ключевое слово, потому что политической сфере очень силен фактор виртуальности. Для украинского политикума это особенно характерно.

Показательно, кстати, что в своем выступлении Янукович не сказал, что в демократическом государстве вообще-то не должно существовать очередей. И к власти тоже. Но это тоже символично – оперирование категориями советского прошлого. Оно адресовано тем, для кого приход Януковича к власти означает – спасибо за удачный образ Александру Мартыненко - «возвращение в Ялту». Кто ощущает ностальгию по «позитиву», оставшемуся для них в советском прошлом. Ведь сейчас в Украине существует серьезный общественный запрос на возврат пусть к мнимой, но стаблильности. С которой у многих ассоциируется именно с СССР.

"Мираж" стабильности и "провисание" обещаний

РвУ: Неужели общество готово возвращаться на 30-35 лет назад?

А.М. Это не желание возвращаться в советское прошлое во всей его полноте. Люди ностальгируют по его позитивной стороне. Собственно в сознании многих сосуществуют две «страны советов» – в одной из которых жить им было, как ни крути, вполне приятно. И как известно приятные воспоминания имеют бОльшую силу, чем негативные. Я говорю сейчас о людях, которые  не вписались в постсоветскую реальность. А ведь есть еще и те, кто испытывает ностальгию даже  по кучминским временам. Потому что сейчас в восприятии «пересічних громадян» период 1999-2004 гг. воспринимается как время стабильности.

И собственно, к этим людям и аппелирует нынешняя власть, победившая не в последнюю очередь благодаря тому, что обещала стабилизацию. И люди при власти уверены, что с чем-чем, а с этим заданием они справляются. Более того, в сознании значительной части избирателей – тоже. Именно поэтому в обществе наблюдается довольно уровень поддержки действий власти. Как на долго, вот в чем вопрос? Скажем, заявленная в программе Януковича пенсионная реформа мало согласуется с его предвыборными обещаниями. И не она одна. И если власть будет идти этим путем, она может вызвать серьезный всплеск недовольства.

Неясно, правда, в какую форму может вылиться это общественное несогласие. Общество сейчас не готово к массовым формам протеста  – граждане устали от пертурбаций и турбулентности.

Оранжевая революция оказалась сильной прививкой против греческого и киргизского вариантов развития событий. Более того, мы видим не только достаточно высокий уровень поддержки власти, но и катастрофическое падение рейтингов оппозиции. Это не является достижением, поскольку в демократическом обществе должна быть альтернатива власти. Печально, что разочарование в одних оппозиционных лидерах не приводит к перетеканию рейтингов к другим оппозиционерам. Да и не видно неких новых политических сил, готовых занять оппозиционную нишу. Поэтому главная проблема власти не в существовании / противодействии оппозиции, а в сохранении запаса доверия для проведения непопулярных реформ. Как только люфт между декларируемым и воплощаемым станет явным, доверие к власти со стороны общества начнет таять.

Оппозиционеры при этом живут в какой-то альтернативной реальности. То поднимают сторонников на борьбу с харьковскими соглашениями, то протестуют против сворачивания гражданских свобод. Да, эта власть не уважает свободу слова и собраний и каждая акция несогласных вызывает демонстративно-неадекватную реакцию со стороны местных властей. Как способ реагирования применяется судебный запрет на проведение массовых протестных мероприятий; это превращается в систему. Но характерно, что такие действия не вызывают раздражение общества, потому что никто не ожидал и не ожидает при нынешней власти «разгула демократии». Ожидают, что будут выполнены обещания в социально-экономической и геополитической сферах.

РвУ: По Вашему мнению, является ли это тенденцией – несовпадение обещаний и реалий?

А.М. Очевидно. Потому что для выполнения всех таких обещаний у власти элементарно нет денег. И власть об этом говорит открыто. Это не ее заслуга, это констатация факта. Учитывая эту угрозу, некоторые назревшие реформы тоже могут спустить на тормозах под благовидным предлогом. Эта история повторялась у нас неоднократно. Сколько разговоров было, скажем, о рынке земли, или необходимости реформировать налоговое законодательство – а воз и ныне там. Так что существует высокий риск того, что столкнувшись с проблемой понимания в обществе необходимости  и неотвратимости реформ власть бросит их на полдороге. В угоду конъюнктурным соображениям, разумеется. Но при этом на самом деле проиграет страна.

Разделение страны: последний вздох "мавров" (побежденных)

РвУ: Как Вы оцениваете вероятность сценария по разделению страны, о чем сейчас много пишут и говорят?

А. М. Это уже своеобразная практика украинская – такая эмоциональная реакция проигравшей стороны. Просто сейчас «северодонецкий синдром» переживают не Колесников с Кушнаревым, как это было в 2004, а посторанжевая политическая среда.  «Если ничего не получается - давайте отделяться». Это психологическая реакция тех, кто потерпел фиаско на политической арене.

Но для такого сценария нет общественного запроса. Поскольку разделение страны  порождает нестабильность, а массам она не нужна. Более того, даже конечный результат непонятен. Ведь у нас ситуация не аналогична ситуации двух Германий либо двух Корей – Северной и Южной. Там был Большой брат с одной стороны и «локомотив свободного мира» – с другой, которые были готовы взять на буксир ту или другую сторону. Позиция Запада в отношении нынешней власти показывает, что он воспринимает и принимает нынешнюю власть, и не будет чинить ей серьезных препятствий, поскольку отягощен собственными проблемами. И уж тем более у него нет денег на содержание «альтернативной Украины».

С другой стороны – даже раздел Украины не решит проблем страны. И притом – у нас ведь нет по настоящему четкого разделения. Где будет граница – Збруч, Днепр? Центральная Украина ведь не является гомогенной. Отосительно однородны лишь Галичина и Донбасс. Даже крымский полуостров тоже не является гомогенным. Крымские татары не хотят идти в фарватере нынешней власти автономии.

По большому счету, раздел страны – это попытка решить одну существующую проблему за счет возникновения трех новых. Да, страна у нас неоднородная, но по моему глубокому убеждению разнообразие страны – источник не проблем, а  силы, это потенциал, который следует активно использовать, а не бороться с призраком федерализма. Нужна целенаправленная политика для использования этого разнообразия. Однако такое может произойти уже не в этой жизни и не при этой власти. И даже не при ее преемниках. Мы не видим политиков, способных рассуждать на этом уровне.

РвУ: Неужели не появится политик такого класса?

А.М. Не знаю. Категорически отрицать нельзя. Пока что украинские политики не научены думать на уровне выше сиюминутных интересов. Это следствие нескольких факторов. Украина в обозримом прошлом не была самостоятельным полноценным государством. Всплеск 1918-1920 гг. я бы не учитывал, поскольку он был непродолжителен, да и качество той элиты ненамного отличается от нынешней. Ее качество не стоит преувеличивать. По большому счету у нас нет живой государственнической традиции, в отличие от Польши, Венгрии или Румынии. Украину можно сравнить со странами, не имевшими государственности. Например, Латвией. Какой та была в 1918 году.

Второй фактор – сама украинская элита живет патерналистской моделью общественного устройства. Культивируется надежда на некоего большого барина, который будет помогать и защищать. Это в чем-то напоминает итальянское Меццоджорно. Сицилию, если угодно. Криминализация выступает следствием бессилия институтов гражданского общества и неправового способа решения конфликтов. Всем так удобнее. Правда, даже на Сицилии, в отличие от Украины, есть некая аристократическая традиция. А у нас шляхту – не только родовую, кстати – вырезали столетиями, под одобрительные возгласы большинства. «Я резал все, что паном звалось» - это ведь написано задолго до появления Троцкого, Сталина и Кагановича.

Но я бы не стал кивать исключительно на элиту. Если бы у нас было здоровое гражданское общество, а элита ему не подходила, было бы меньше проблем. А так, элита – это отображение больного общества. Это как сообщающиеся сосуды. Впрочем, и исправление ситуации зависит в первую очередь от людей. Ведь гражданское общество не развивается при содействии государства, Оно возникает в самоорганизации людей. Это путь не быстрый, но более надежный.

Болезни Церкви и ее иерархов: варианты излечения

РвУ: Церковные иерархи – тоже часть элиты?

А.М. Разумеется. Проблемы церкви, которые мы сегодня наблюдаем, в значительной степени порождаются тем, что иерархи – слепок элиты украинской, которая мыслит сиюминутными категориями. Поэтому Церковь как общественный институт тоже требует обновления снизу, через самоорганизацию. Если посмотреть, как развивалась на протяжении столетий Церковь на этой территории, то мы увидим, что она выживала именно за счет самоорганизации ее прихожан, церковных активистов. В свое время церковные братства возникли ведь не только как способ сохранения Церкви, но и как инструмент общественной оппозиции власти. Да и Берестейская уния тоже может рассматриваться как вариант приспособления и выживания в изменившихся обстоятельствах. Уния – это тоже самоорганизация людей, желающих сохранить свою идентичность.

Петр Первый с подобной самодеятельностью покончил, превратив церковь в государственный департамент. Впитав в себя все пороки государственной, чиновничьей структуры. После отделения церкви от государства появился некий шанс.

Но скорее гипотетический. Ведь почти сразу же появилось атеистическое государство, которое со временем – опять-таки! – фактически превратило церковь в одну из своих структур. Церковь стала марионеткой то ли государства, то ли спецслужб. И до сих пор болеет профессиональными болезнями государственной бюрократии. Причем касается это и УПЦ КП, и УПЦ МП. Ну, разве что в УПЦ КП – полюса пытаются менять, но люди, как правило, выходцы из той же «сталинской шинели».

РвУ: Ну, есть еще и другие конфессии…

А.М. Если говорить о конфессиях менее массовых, то там вообще слепок отечественной партийной системы. Партии в Украине неоднократно сходились, размножались, сливались и отпочковывались. То же и в конфессиях. И это – следствие того, что церковь воспринимается как светский институт даже ее иерархами. Даже в решении проблем используется технология партий и политических структур. Церковь остается департаментом. Пусть даже бесхозным

РвУ: А если хозяин найдется. Как в России, скажем?

А.М. РПЦ существует в трех государствах, которые сильно отличаются между собой. Думаю, что полного слияния Церкви и власти, как это имеет место в России, в Украине не произойдет. Украина вообще плохо подходит для любой жесткой иерархической структуры. А особенно в такой сфере, как конфессиональная. Возможно, в России среда для нынешнего руководства РПЦ вообще более комфортная. Другое дело, что патриарх Кирилл лелеет далеко идущие планы – в силу особенностей характера и по убеждениям. Хочет строить «русский мир». Но он должен понимать, с какими трудностями столкнется.  Создать гомогенную структуру для трех стран не получится. Слишком различная политическая и социальная среда.

РвУ: Попеременно жить в Москве и Киеве, и в зависимости от этого менять политику?   

А.М. Кирилл вряд ли всерьез и надолго покинет Чистый переулок. Да и не в личности Кирилла на самом деле проблема. И не в отношениях Киева и Москвы.  Даже полностью автокефальный статус для УПЦ МП не решит ее проблем. Точнее, одна проблема, казалось бы, решенная, потянет за собой ворох иных проблем. Глобальная же проблема все равно будет оставаться в том, что церковь живет больше мирскими заботами, чем церковными делами.

Я не знаю, как Церкви решить эту проблему. Может, самоорганизация верующих? Такие себе «братства 21 века»... Когда сами православные будут организовываться, они даже в силу этой организации перестанут воспринимать церковь как элемент светской структуры.

РвУ. Какой временнОй отрезок необходим для такой самоорганизации?

А.М. Нынешнее общество секуляризовано, поэтому сложно сказать. В украинском обществе буйным цветом цветет неоязычество и светское, потребительское отношение к Церкви. Значительная часть прихожан не живет церковной жизнью. Поэтому перед Церковью стоит задача – не просто вернуть людей в храмы, но и найти место в их сердцах.

РвУ: А разве Церковь еще не нашла себя при украинском «государе»?

А.М. Это не задача церкви. У нее есть своя сфера деятельности. А она превратилась в элемент декора. «Чтоб было как у людей». «В других странах так, а мы разве хуже?».  Так или иначе, но именно такими утилитарными соображениями руководствуется большинство украинских политиков. Для них общение с Церковью – просто привлекательная картинка для привлечения избирателей. Но вот за этим наносным, внешним, теряется глубинная сущность. Церковь выступает не как хранительница духовных ценностей, а некий государственный департамент. И если прихожане украинской Церкви хотят участвовать в жизни именно Церкви, конфессии, а не государственного института, то они будут вынуждены реорганизовывать ее жизнь, искать некие формы самоорганизации. Я думаю, Церковь ожидает не революция, но эволюция, причем «низовая». Именно она может стать залогом ее спасения. В общественном, разумеется, значении этого слова.