Несостоятельность университетской теологии?!.
23 08 2013
В недавней статье «Несостоятельность университетской теологии: избранные мысли из книги [Й. Громадки] “Перелом в Протестантской Теологии”» Анатолий Денисенко затрагивает весьма актуальный для сегодняшней Украины (да и России) вопрос о целесообразности и жизнеспособности теологических факультетов в светских вузах. Попытаюсь вступить с А. Денисенко в диалог...
Богословие в общественном дискурсе чаще всего (моя субъективная ненаучная оценка, конечно) употребляется, когда речь идет о рассуждениях о божественном, рождающихся в отечественной околоцерковной среде, в первую очередь в православной, в православных духовных семинариях и академиях. Термин богословие уже заранее как бы предполагает тесную связь этих самых рассуждений и церкви, в данном случае православной. В среде отечественной церковной и богословской общественности, как православной так и протестантской, этот термин также более популярен, так как сообщает некую почвенность, церковность, даже большую верность русскому языку, в отличие от слова теология, которое попахивает западничеством и бездумным попугайничеством.
Теология же чаще употребляется, когда речь идет о западных религиозных мыслителях, обычно протестантских или католических. Теология звучит несколько эзотерично и иностранно, а субъективно чувствуется как нечто несколько более научное чем богословие, уже хотя бы по принципу того, что эта легитимная сфера мыслительной и научной деятельности на Западе, а с интеллектуальным превосходством Запада и его образовательными стандартами принято если не соглашаться, то считаться. Да даже в советские времена, отечественное сообщество профессиональных атеистов относилось более-менее уважительно и терпеливо к современной западной теологии, как к некоему подразделу философии, ошибочному, конечно, как всё, не основанное на Марксе, но не без доли здравого смысла. Несомненно этому способствовала в основном левацкая ориентация послевоенной западной либеральной теологии, что было вполне на руку советской идеологии. Эти уважение и терпение чувствовал каждый, кто читал энциклопедии и словари по религии, изданные советскими институтами атеизма. Да что там говорить, произведения того же Громадки были опубликованы в советских специализированных издательствах, он был приласкан советским правительством и считался одним из главных апологетов социализма в западном обществе.
Таким образом, эта разница в семантических полях богословия и теологии, издавна существующая в русском и украинском языках, отражает сложившееся в обществе вполне разумное (хотя уже не вполне соответствующее действительности) понимание, что на Западе рассуждения о божественном осуществляются в академической университетской среде, под ее контролем, по ее интеллектуальным стандартам и в тесной связи с другими университетскими дисциплинами, а значит их приходится до определенной степени хотя бы воспринимать всерьез. То есть, например, когда в отечественных СМИ сообщают, что Католическая церковь официально признала эволюцию или хотя бы принципиально не против, это воспринимается как очередное доказательство того, что католические теологи все-таки находятся в каком-то диалоге с современной биологией и пытаются учесть достижения этой науки в своих рассуждениях. Отечественные же богословы, по впечатлению того же общества, существуют в своих собственных духовных (даже не богословских) школах и играют по своим собственным правилам, безо всякого внешнего контроля и наверняка без оглядки на то, что происходит в современном мире в общем и в научной среде в частности. Интересно, что в советский период слово бурса, которое оригинально означало школу-интернат, где молодые ребята учились на священников, стало нарицательным и применялось в просторечии к профессионально-техническим училищам – уделу двоечников и пародии на образование. Что скрывать, средний академический уровень студентов в отечественных евангельских колледжах и семинариях будет похуже, чем средний уровень студентов на философском факультете госуниверситета.
При этом в целом отношение хоть к богословию, хоть к теологии в среде светских «культурных людей» остается по большей части насмешливо-негативным. В лучшем случае эти дисциплины видятся как псевдонаучная блажь, в худшем - как мракобесие, которым занимаются попы для охмурения необразованных масс. Причем, что характерно, этот отрицательный багаж стремительно нарастает нынче именно в связи с горячей общественной дискуссией о целесообразности введения богословия или теологии в государственных ВУЗах на фоне продолжающегося упадка отечественной фундаментальной науки. Поэтому, учитывая вполне осязаемое сопротивление общества, стоит задуматься о мотивации тех, кто пытается эти факультеты создавать. То ли это подвижники, одержимые идеей возродить серьезное академическое изучение богословия, в котором в свое время отечественные ученые занимали не последнее место, то ли это какие-то сомнительные проекты, направленные на дальнейшее сращивание одной определенной конфессии с государством. В любом случае деноминационным семинариям нечего бояться, кроме разве что конкуренции за студентов, которых интересует не столько церковное служение, сколько собственно изучение религии, и которым либо не вполне комфортно в узко-деноминационных рамках конкретных семинарий и библейских колледжей, либо хочется, чтобы их образование имело какое-то общественное признание и давало право на трудоустройство.
Однако тем, кто ратует против теологических или религиоведческих факультетов в ВУЗах по идеологическим, философским или «духовным» причинам, стоит подумать, а действительно ли хороша теология, почивающая в своем собственном партикулярном мирке. Я бы попросил их попытаться вспомнить хотя бы одно богословское достижение, рожденное в евангельских деноминационных семинариях тех же США. Что уж говорить про современную отечественную богословскую школу, будь она протестантская или православная. Ведь если современное отечественное богословие в чем-то и замечено обществом, то это в неуклюжих и скандальных попытках навязать другим наукам свои правила и свои мировоззренческие рамки, как это, например, произошло недавно с получившим общественный резонанс курсом в МГУ, где верующий профессор физики обещает преподавать естествознание с православной перспективы. В частности, журналисты смаковали следующую цитату из написанного им учебника: «для православного человека нет веских причин согласовывать свое мировоззрение с эволюционными идеями». В сущности, замени в этой фразе «православного» на «верующего» – и она прекрасно подойдет и к современным отечественным протестантам, которые являются как носителями мировоззрения своих православных предков, так и ревностными подражателями своего нынешнего эталона – американского фундаментализма середины 20-го века. Быть верующим профессором физики и видеть гармонию творения в изучаемом тобой мире – это вряд ли будет кого-то особо напрягать. Но когда верующий профессор физики считает себя достаточно компетентным, чтобы читать студентам МГУ курс, где он с позиций креационизма «разоблачает» основы всех современных фундаментальных наук, в которых он по-настоящему вряд ли что-то смыслит, это что-то да говорит об академическом уровне и внутренней культуре отечественной христианской (а значит, и богословской) мысли.
Упомянутый верующий профессор физики всего лишь позаимствовал и воплотил на собственном примере уже сложившуюся в отечественной церковной среде культуру, когда каждый семинарист или церковнослужитель после прочтения нескольких статей в интернете и просмотра пары видео вроде тех, что созданы печально известным «доктором» Ховиндом, считает себя компетентным биологом, астрономом, физиком и геологом в одном лице, которому известно об этих науках то, что сокрыто от большинства ученых, посвятивших этим наукам свою академическую карьеру. Я уже молчу о том, насколько просто в нынешней околоцерковной среде стать теологом, психологом или библеистом - степени бакалавра богословия от заочных курсов обычно более чем достаточно. А вот если бы в государственном университете действительно профессиональные теологи, религиоведы и библеисты могли интересно и качественно преподать студентам курсы в своей действительной области компетенции, то, возможно, прибавилось бы в обществе будущих физиков, биологов и астрономов с Богом в сердце или хотя бы пониманием основ учения Христа в голове. А если бы эти же теологи были вынуждены в связи с принадлежностью к университетскому академическому сообществу общаться и дружить семьями с настоящими физиками, геологами, биологами и астрономами, возможно, они бы строили свое представление о биологии или геологии не от человека, получившего степень «доктора образования» из неаккредитованного заведения по продаже дипломов почтой. А тем более, если бы теологи и библеисты больше общались с литературоведами и философами, их профессиональная компетенция также несомненно бы выросла. Если бы они должны были публиковать свои работы в университетских издательствах на общих основаниях, возможно, им пришлось бы подкорректировать свои писательские и академические стандарты. Возможно, их коллеги и друзья в общении с ними (читать книги по другим дисциплинам и за пределами собственной специализации ни у кого в академической среде реально нет времени) также имели бы шанс убедиться, что мысли о Боге, Библии, церкви и религии могут быть академически серьезными и вполне актуальными. Возможно, у их коллег, занимающихся генной инженерией, клонированием или теорией Большого Взрыва возникло бы желание узнать, что они думают по этому поводу.
Да что там говорить, сам Анатолий Денисенко обучается сейчас на философском факультете государственного университета и может квалифицированно сравнить уровень академических требований университетской философской аспирантуры и среднестатистической евангельской семинарии. Нагрузки-то могут быть и вполне сравнимые (семинарское образование уделяет много времени древним языкам и это, как правило, создаёт большинство проблем для студентов), но уровень мыслительного процесса будет разительно отличаться, в этом я уверен. Ведь будучи поставленными перед выбором, что задать прочитать студенту: собственно Дерриду или книжицу о том же постмодернизме, написанную евангельским автором (может быть, даже хорошую книжицу), любая семинария предпочтет второе. Безопаснее, да и более соответствует уровню среднего студента. А зачастую и преподавателя. К тому же, философия и теология – это действительно смежные сферы и любой философ должен хорошо разбираться и в вопросах теологии. Вряд ли разумно требовать от всех их сперва отправиться на несколько лет в семинарию, тем более отечественную. Да и не расскажут им там толком ни о Барте, ни о Густаво Гутьересе, ни о Бонхоффере...
Теперь давайте обратимся собственно к Громадке и его критике университетской теологии, вернее, как она представлена А. Денисенко. Прежде всего, если Громадка и критиковал университетскую теологию, то критику эту следует воспринимать с определенной долей скепсиса. Когда-то, в коммунистической Чехословакии (да и в некоторых других странах коммунистического блока, где позиции церкви в обществе были еще сильны) власть позволила сохранить теологические факультеты в университетах и именно Йозеф Громадка вернулся из Принстонской Семинарии, чтобы возглавить один из таких факультетов. Он совершил свою долю ошибок, вольно или невольно став на службу тоталитарного режима, не только оправдывая его самим своим положением профессора теологии государственного университета в государстве, которое ставило своей целью контролировать религию вплоть до ее полного уничтожения, но и своей активной деятельностью в инспирированном коммунистическими идеологами так называемом «движении за мир». Однако Громадка был и остался университетским теологом. Вольно или невольно цитируя его, А. Денисенко подтверждает правоту того дела, которому Громадка посвятил свою жизнь. Несмотря на все вполне существенные и явные недостатки университетской теологии (а в наше время все больше религиоведения), с которыми любой разумный человек заранее согласен, именно она все же является интеллектуальным стандартом, на который равняются преподаватели и студенты современных деноминационных семинарий. Именно в университетской теологической и религиоведческой среде пишутся лучшие учебники и стандартные тексты, по которым учатся студенты в тех же семинариях. Именно на университетские факультеты и докторские программы семинарские преподаватели рекомендуют поступать своим лучшим студентам.
Громадка был и остался одной из ключевых фигур послевоенной европейской университетской теологии, поэтому странны попытки использовать его авторитет, чтобы эту самую университетскую теологию дискредитировать. Также необходимо иметь в виду, что европейские факультеты теологии, к которым Громадка имел самое непосредственное отношение, всегда ставили своей главной целью подготовку пасторов для деноминаций (лютеран, католиков или реформатов). То есть фактически это были вполне себе деноминационные семинарии при государственных университетах, где принадлежность к университету создавала возможность для серьезной академической деятельности и интеллектуальному обмену с остальным университетским сообществом. При этом будущие пасторы находились под патронажем своих деноминаций и фактически получали распределение на практику и в приходы после выпуска. Студентам отечественных, да и современных западных евангельских семинарий, которые после выпуска в плане трудоустройства полностью предоставлены сами себе, об этом можно мечтать. Исторически существующие теологические факультеты крупных западных университетов, которые созданы и находятся под патронажем традиционных протестантских деноминаций (так называемые mainline protestants), в некоторой степени сохраняют эту особенность, но только частично. Например, Школа Богословия Гарварда является флагманским учебным заведением Церкви Унитариев-Универсалистов, хотя в ней также обучаются будущие священнослужители различных христианских (и не только) деноминаций. То же самое можно сказать, например, о школах богословия Йельского Университета (Епископальная Церковь) или Университета Дьюка (Методистская Церковь). Для этого в любой подобной школе существует специальная академическая степень (Master of Divinity), которая предусматривает развитую программу практического обучения и деноминационных менторов, которые помогают студентам своей (или похожей) деноминационной направленности сформироваться как профессиональные служители этой религиозной или парарелигиозной общины. В такой школе можно также прослушать множество курсов узкоденоминационной специфики. Другие студенты предпочитают более академическую программу обучения, поскольку после выпуска планируют либо продолжить обучение на докторских программах, либо заняться профессиональной деятельностью, в которой знание религии приветствуется: государственная и дипломатическая служба, журнализм, НГО, преподавание, и т.д. Для этих студентов данные школы богословия существуют скорее как факультеты религиоведения, где можно стать средней руки экспертом в любой из современных крупных и не очень мировых религий. Поэтому не удивительно, что студентам можно исповедовать любую религиозную веру или не исповедовать никакой.
Сложно пока надеяться, что создающиеся нынче в Украине или России факультеты теологии имеют хотя бы отдаленное отношение к данной модели. Шансов на это не больше, чем шансов отечественных евангельских семинарий уподобиться своим лучшим американским образцам. Скорее это будут обычные маленькие факультеты религиоведения, просто названные по-другому по тем или иным причинам. Я не думаю, что кто-то будет спорить с тем, что религиоведение – это тоже нужная и полезная специальность для нашего общества, хотя, конечно, учитывая нынешний рынок труда, пойти туда учиться будет не самой эффективной инвестицией своих усилий, времени и средств. Но людей с настоящим призванием это не остановит. Если же, хотя это и менее вероятно, данные факультеты действительно будут создаваться под эгидой определенных деноминаций, будут исполнять роль деноминационной семинарии и будут ступенью в трудоустройстве в эту деноминацию, то такое положение тоже можно приветствовать. Именно в этом случае будет предпринята попытка создать что-то похожее на западный теологический факультет университета. И если это получится у одной или двух деноминаций, даже с помощью государственной поддержки, то это будет стимулом для всего отечественного богословского сообщества. Поэтому мне сложно понять, с чем А. Денисенко вступил в идеологическую схватку: с реально создающимися центрами теологии, которые самим своим существованием поставят евангельские семинарии Украины под угрозу, при этом наполняя социум подлой отравой секулярной теологии, или с творением собственного воображения, которое имеет мало отношения к действительности и вызвано скорее эмоциональным прочтением брошюры, написанной где-то 50 лет назад известным борцом за мир и героем экуменического движения.
Анатолий Денисенко пишет: «Никто не спорит, что либеральная теология, стремясь понять Писание, провела огромную, бесценную работу в научном, историческом и психологическом плане. Однако, как пишет автор (т.е. Громадка), она все-таки не доходит до сущности (с. 94)». Это ключевое признание, несмотря даже на немедленную оговорку. Действительно, роль либеральной теологии 19-20-го веков в развитие философии, общественных наук, гуманизма, да и собственно религиоведения и, тем более, библеистики невозможно переоценить. Да, возможно она так и не дошла до сущности. А кто дошел?! Где этот критерий чтобы объективно утверждать, что в данной духовной семинарии или христианском колледже дошли-таки до этой самой «сущности»? И если даже автор имел в виду, что в то время как университетская либеральная теология провела огромную черновую работу, желанная «сущность» находится только потом и где-то в другом месте по результатом этой самой работы, то не признает ли он этим ключевую роль университетской теологии в нахождении этой «сущности»? Кто бы и где бы проводил эту «огромную, бесценную работу в научном, историческом и психологическом плане», если бы этого не сделали жалкие либералы в университетах? В деноминационных семинариях? Сильно сомневаюсь.
Также А. Денисенко пишет: «Не знаю, понимают ли это на формирующихся теологических факультетах светских ВУЗов, но «теологическая проблематика не представляет собой нечто легко понимаемое, легко достижимое» (с. 104). Речь идет о тяжких путях, связанных с огромными внутренними страданиями, духовным поиском, безмолвным преклонением перед «священным» и «неизреченным» (с. 104)». Конец цитаты. Вновь стоит заметить, что Громадка, которого автор цитирует, был и остался университетским теологом. Как университетский теолог он рассказывает своим читателям (и я сомневаюсь, что в открытии этой истины нуждались его собственные коллеги по теологическом факультету Пражского Университета) о глубокой серьезности теологии. У меня по этому поводу три вопроса к Анатлию Денисенко. Первый: что дает ему повод по умолчанию подозревать, что те, кто основывают теологические факультеты в отечественных ВУЗах, не понимают серьезности теологической проблематики или не идут тяжкими путями, связанными с огромными внутренними страданиями, духовным поиском или безмолвным преклонением перед священным и неизреченным? Второй вопрос противоположный: что дает ему повод по умолчанию наделять создателей, преподавателей или студентов прицерковных теологических заведений этим самым пониманием и быть уверенным, что они просто обязаны идти тяжкими путями веры? И третий вопрос: не сквозит ли в этом утверждении автора типичное в евангельском христианстве чувство (ложное и безосновательное) интеллектуального и духовного превосходства над тем же секулярным университетским сообществом? Вот мы-то идем через тернии к истине! Вот мы-то боремся! А эти университетские профессора просто играются в теологию, не зная что творят. Да, они пишут книги, которые мы обильно процитируем в своей теологической диссертации, но о их вечной судьбе и тем более о их степени познания сущности всего, мы имеем наше собственное и очень низкое мнение. Надеюсь, что А. Денисенко думает совсем не так, но этот риторический оборот, который он, может, бессознательно выразил, вполне типичен для современной популярной христианской мысли.
Далее А. Денисенко утверждает: «Теология не может быть заключена в рамки аудитории и не носит чисто лекционный характер». Сложилось впечатление, что автор придумал соломенную фигуру, назвал ее университетской теологией и небоязно покрывает ее дротиками своих умозаключений. Во-первый, хотелось бы узнать, а существует ли университетская академическая дисциплина, которая «заключена в рамки аудитории и носит чисто лекционный характер?» (Хотя от нынешнего отечественного высшего образования с его кризисом всего можно ожидать - сейчас вот в России выясняют, какой процент заимствований в научной работе является уже плагиатом, а какой еще нет). Да, всегда есть базовые классы на первых курсах, когда студенты тупо конспектируют лекции и зазубривают материал. Таких лекций уже нет на старших курсах, не то что в аспирантуре. К тому же, чем ознакомительная лекция по какой-нибудь теологии освобождения в христианском колледже, тупо законспектированная и зазубренная для экзамена, отличается от такой же лекции в государственном университете, я понять не могу. Хотя могу догадываться, чем: качеством. Причем в государственном университете качество будет, скорее всего, выше.
«Именно поэтому у университета XXI века, который все еще является воплощением гуманизма и антропоцентризма, не получится развить теологический факультет». Это очень смелое заявление. Сложно понять, согласился ли бы с ним сам Йозеф Громадка, получивший образование на теологических факультетах Вены, Базеля, Гейдельберга и Абердина, а затем возглавивший теологический факультете в Праге. Также не знаю, отказался бы сам автор от обучения на теологическом факультете какого-нибудь хорошего западного университета. Почему же он уверен, что, скажем, Киевский национальный университет имеет меньший потенциал создать качественный образовательный процесс в теологии, чем то, что существует нынче в десятках так называемых семинарий, библейских колледжей и христианских университетов на просторах бывшего СССР? Половину курсов богословия в Донецком Христианском Университете мне в свое время прочитали пара миссионеров из Америки, хороших ребят, но явно средненько учившихся в семинарии. И ДХУ при этом еще считался чуть не отечественным христианским Гарвардом.
«Семинарский урок всегда оставляет место для молитвы, так как есть понимание, что никакая система, никакая логика не постигает реальности (с. 131), университетская аудитория не предполагает возможность коленопреклонения прямо посередине лекционного занятия». Звучит благочестиво, конечно. Однако хочу поделиться личным опытом. За три года в ДХУ и четыре года на богословской программе в меннонитской семинарии во Фрезно (я опускаю годы, проведенные за получением небогословского образования) я не могу припомнить одного раза, когда бы лекция прервалась для молитвы, тем более по причине якобы того, что никакая логика не могла постигнуть изучаемой реальности! Да, в Донецке было немало традиционных молитв перед началом лекции. Этим особо злоупотребляли пасторы-пенсионеры из Америки, которые приезжали к нам поразмяться. Я вот думаю, а не в результате ли тех молитв перед началом урока их лекции были до примитивности просты? Вот уж чего-чего, но особого напряжения логики на лекциях тех благочестивых старичков и их коллег миссионеров точно не требовалось.
««Всякая попытка преодолеть пропасть между Богом и человеком – от лукавого», говорит Громадка (с. 140). Университет пытается преодолеть эту пропасть естественными методами, духовная семинария же имеет мудрость вовремя остановиться и осознать, что «последний авторитет не может быть осязаем никогда» (с. 138)». Здесь не знаю даже с чего начинать, потому что когда клеймо «от лукавого» становится ключевым аргументом, этому сложно что-то логичное противопоставить. Рискну, пожалуй, начать с университета. Я не знаком с программными заявлениями создающихся в Украине и России теологических факультетов, но я сильно сомневаюсь, что они видят цель своей деятельности в преодолении пропасти между Богом и человеком, да еще и естественными методами. Хотелось бы узнать, это автор сам о них такое домыслил или действительно есть такие факты? Продолжу семинариями. В Калифорнии мне повезло учиться в семинарии, которая была не особо «духовной». Поскольку в ней обучались студенты из десятков различных местных конфессий, это мотивировало преподавателей сдерживать свои претензии на обладание «последним авторитетом». Да и сказывалась их типичная меннонитская сверхскромность. Однако не ошибусь, если скажу, что последнее, в чем можно обвинить профессоров очень многих евангельских семинарий, это в нежелании претендовать на обладание абсолютной истиной. Поэтому о какой «мудрости вовремя остановиться», якобы по умолчанию обитающей в духовных семинариях, говорит автор, я не знаю.
В общем, можно продолжать, но налицо явно искусственно созданное Анатолием Денисенко противопоставление двух идеальных типов: идеальной духовной семинарии и идеального бездуховного теологического факультета в секулярном университете. Существует множество «духовных» семинарий, от которых он сам держался бы за версту и другим это советовал. И существует немало секулярных теологических факультетов, куда он бы полетел на крыльях ветра, если бы была такая возможность. Поэтому его статья – скорее неплохое упражнение в риторике, но ее практическая ценность, на мой взгляд, примерно равна типичной морализаторской проповеди, которая в среднестатистической отечественной евангельской церкви звучит обычно четыре раза за служение. И там и там много цитат, но так и не понятно до конца, что имел в виду автор оригинального текста, однако закрадывается впечатление, что что-то другое.
Еще, как постскриптум, хочется добавить несколько слов о либеральной университетской теологии, которую уже не пнул только ленивый. Ей часто ставят в вину нынешнее плачевное состояние европейского христианства. Насколько это справедливое обвинение – я не берусь судить. Но почему-то при этом забывается, что все современное евангельское богословие зиждется на методах и подходах, сформированных в этой самой ненавистной европейской университетской теологии. Ведь как бы иронически это не звучало, но современное евангельское богословие во многом повторяет траекторию развития либерального богословия с задержкой примерно в 150 лет. Более того, в последние десятилетия этот процесс ускоряется. В начале 20-го века, в тогда еще во многом деревенской Америке, как реакция против тенденций современного общества, разрушавшего патриархальные устои (как в культуре и этике, так и в церковной жизни), возник протестантский фундаментализм. Увидев своего главного врага в университетской либеральной теологии, фундаментализм самоизолировался и начал создавать свои собственные деноминации, консервативные конфессиональные семинарии и библейские колледжи, где-то совершив прыжок в интеллектуальное прошлое, а где-то просто законсервировав и так имеющуюся на местах интеллектуальную и культурную отсталость. Однако вдруг выяснилось, что как консервативные деноминации, так и созданные ими высшие школы, как правило, проходят тем же эволюционным путем, каким прошли конфессии и школы в виде противовеса, которым они когда-то создавались. И вот уже фундаментализм стал ругательным словом в Евангельском движении. Деноминационные библейские колледжи, когда-то являвшиеся местом, куда верующие члены данной религиозной конфессии со всей страны направляли своих детей, чтобы они там нашли себе мужа или жену, превращаются в респектабельные частные университеты локального масштаба, куда смело идут учиться дети местной элиты среднего уровня и зарубежные студенты, понятия не имеющие о религиозных корнях данного учебного заведения. Это тот же путь, которым в прошлые столетия прошли Гарвард, Йель, Дюк и десятки других престижных частных университетов.
И вот уже самые консервативные семинарии стараются нанять профессоров, получивших докторские степени на факультетах религиоведения больших светских университетов. Почему? Причина проста как Божий день: качество образования. Внезапно евангельские протестанты осознали себя интегральной частью окружающего общества и поняли, что для занятия достойного места в обществе им требуется достойное образование. А в постконфессиональном обществе потенциальных студентов уже больше волнует качество получаемого образования, в том числе и теологического, чем принадлежность семинарии к определенной конфессии. До сих пор докторские программы в семинариях – там, где они вообще есть, – зачастую не выдерживают никакой критики. Чтобы получить реальное представление о разнице в академической подготовке абитуриентов, поступающих на семинарские и университетские программы в теологии, религиоведении и библеистике, достаточно зайти на их веб-сайты и в разделах о требованиях к поступающим постараться найти средний балл независимого теста GRE среди принятых на программу (это тест, который обязаны пройти абитуриенты большинства постбакалаврских программ в США). Если для поступления на докторскую программу в семинарии достаточно быть в верхних 30% тестируемых, то для факультетов религиоведения и школ богословия ведущих университетов это уже верхние 1-2% тестируемых. А это уже намного выше, чем даже во многих других академических дисциплинах. То есть там, где важны не академические параметры, а ортодоксальность и навыки церковного служения (пастор), предпочитается кандидат образованный в конфессиональной семинарии. А там, где уже важны знания, академические стандарты, реальные навыки теолога, преподавателя и писателя – там даже в деноминационных семинариях предпочитается кандидат, прошедший школу университетского религиоведения (хотя и при этом желательно более-менее ортодоксально мыслящий кандидат, хотя бы официально).
Вообще, в последние десятилетия евангельское теологическое сообщество в США стремительно интегрируется с академическим университетским религиоведением. Простой пример: Американская Ассоциация Религиоведения (AAR), куда входят университетские преподаватели религии, и Общество Библейской Литературы (SBL), где состоит большинство как семинарских профессоров, так и университетских преподавателей библейской литературы, традиционно проводят свои ежегодные многотысячные съезды совместно, практикуя и поощряя корпоративную солидарность между обществами и обмен мнениями и стандартами.
Как ни странно, немалую роль в этом, похоже, играет нынешний потрясающий рост влияния неокальвинизма в американском евангельском движении. Неокальвинисты (или неореформаты), хотя и являются прямыми потомками фундаменталистов начала 20-го века, внезапно осознали свои реформаторские корни и идентифицировали себя с реформаторской мыслью прошлых веков, мыслью, которая была глубоко академичной и базировалась на университетской теологии. Несомненно, реформатские и пуританские теологи и писатели 17-19-го веков весьма консервативны по сравнению с либеральной теологией 19-20-го веков, но исповедуемые ими подходы и стандарты неизбежно открывают сознание евангельского движения к тем же влияниям и тому же образу мышления, которые породили либеральную теологию. И вот уже неореформаты признали Карла Барта своим. Барт-то, конечно, выступил против программы современной ему либеральной теологии, но его методы, стандарты и его мыслительный процесс сформированы в той же среде университетской теологии. А читающий Барта неизбежно прочтет Раушенбуша, Бультмана, Тиллиха, братьев Нибуров, Густаво Гутьереса и Элизабет Шусслер-Фиоренцу. Затем он (или она) прочтет Дерриду и Фуко. Круг замкнулся. Петля времени, в которую послали себя фундаменталисты сто лет назад, свивается на знакомую траекторию. И хорошо, что этот путь уже был кем-то пройден. Мы, евангельские теологи 21-го века, можем видеть их ошибки, но при этом не можем себе позволить не пользоваться их находками. Наши предшественники на этом пути понимали, что именно университет – это то сообщество, где человеческая мысль достигает новых высот, в то время как Церковь – это сообщество, где мы вместе с другими учениками Христа встречаемся с Богом. И наша задача быть своим в обоих из этих миров, приближать их друг к другу по мере сил, привносить их друг в друга, учить их понимать друг друга и взаимно обогащаться. Но мы должны понимать, что каждое из этих сообществ живет по своим собственным правилам, которые вырабатываются методом проб и ошибок на протяжении многих и многих столетий.
И если сейчас отечественное университетское сообщество оказывается готово к тому, чтобы сформировать теологические факультеты (чтобы походить на Гарвард и Оксфорд или же под давлением государства, пытающегося поставить религию на службу власти, либо потому что немногие верующие люди внутри этого университетского сообщества жаждут того, чтобы их вера имела наконец-то разумное объяснение), то лучшее, что мы можем сделать – это прийти и помочь. Например, в существующей ситуации, когда в отечественном протестантизме налицо переизбыток людей с магистерскими степенями в богословии, которые не находят своим знаниям достойного применения в церкви или христианском образовании, мне кажется, будет наиболее разумно, если многие из них пойдут в секулярную академическую среду – в те же самые новосоздающиеся теологические факультеты. Хотя в этом случае им придется играть по общеуниверситетским правилам и, возможно, выяснится реальная ценность полученных ими магистерских или даже докторских дипломов и академических навыков. Но только открытость церкви к университету может возродить в университете открытость к церкви.
Евгений Рункевич
B.A. in Political Science, Fresno Pacific University.
MDiv, Fresno Pacific University Biblical Seminary (formerly Mennonite Brethren Biblical Seminary)
MTS candidate, Harvard Divinity School, Harvard University.
Фото prohotelia.com.ua
Повернутися назад