Religion.in.ua > Версія для друку > История дискуссии о богослужебном языке Русской Церкви до XX века. Часть 1

Введение

Вопрос о богослужебном языке Русской Церкви с начала 90-х годов XX века является актуальнейшим и, одновременно, наиболее болезненным вопросом современной жизни. О неудовлетворительном понимании используемого ныне нашей Церковью церковнославянского языка основной массой наших прихожан и о возможности (или даже желательности) совершения православного богослужения на русском языке было сказано и написано в последние 10-15 лет много. Эта тема является и сегодня одной из самых острых и дискутируемых в церковной среде.

Такое пристальное внимание церковной общественности привлекает к себе этот вопрос не впервые в истории нашей Церкви. Еще сто лет назад, на начальном этапе подготовки к Всероссийскому Поместному Собору 1917-1918 годов «из всех литургических проблем, которые обсуждались в предсоборный период, наибольшее внимание привлекал вопрос о недоступности для молящихся текста наших богослужебных книг. На эту тему больше всего писали и чаще всего спорили на разного рода церковных собраниях. Почти все признавали, что те или иные перемены в наших богослужебных книгах необходимы. Лишь изредка раздавались голоса сторонников сохранения их в неприкосновенном виде» (4,с.23).

Активно обсуждался этот вопрос и на Поместном Соборе 1917-1918 годов, в ходе работы которого был выработан соответствующий проект решения по нему. К сожалению, гонения, обрушившиеся на нашу Церковь еще до окончания работы Собора, не позволили тогда нашей Церкви естественным образом, безболезненно прийти к наметившемуся практическому разрешению проблемы богослужебного языка.

В новой политической ситуации у Церкви возникло множество иных проблем. А вскоре и сама идея реформ была скомпрометирована на многие десятки лет вперед антицерковным движением обновленчества, некоторые представители которого активно спекулировали на ней. С тех пор и

«утвердилась стереотипная ассоциация обновления церковной жизни и всяческих изменений в ней (в том числе и литургических) с «.обновленчеством», то есть расколом, предательством и изменой» (4,с.6. Выделено автором. - Ш.В.).

Вот и сегодня особую, и отнюдь не плодотворную, напряженность дискуссии о богослужебном языке придают многочисленные и совершенно никак не обоснованные обвинения в «обновленчестве», или так называемом «неообновленчестве», тех, кто предпринимает активные попытки обсуждения этого чрезвычайно актуального вопроса, как впрочем, и других литургических проблем. А об особой актуальности подобных вопросов вполне определенно высказался архиерейский Собор Русской Церкви 1994 года: «Собор считает исключительно важным глубокое изучение вопроса о возрождении миссионерского воздействия православного богослужения. В связи с тем, что развитие литургической жизни в нашей Церкви практически остановилось в первые послереволюционные годы, а большинство жителей наших стран безвозвратно утратило традиционную для прошлых веков культуру, представляется необходимым сделать более доступными их пониманию смысл священнодействий и богослужебных текстов, хранящих в себе величайшую боговдохновенную мудрость и могущих быть действенными средствами православного образования и воспитания» (2,с.176).

К сожалению, многие свидетели и участники современной дискуссии о богослужебном языке «из-за прерванной культурной традиции часто не подозревают о том, что споры о возможности и необходимости перевода богослужебных текстов на русский язык не умолкают уже более ста лет» (28,с.62). Это порождает ложное представление о том, что действительно острый вопрос о богослужебном языке навязывается современному церковному сознанию искусственно и как бы извне, а не диктуется реальными потребностями и нуждами самой Церкви, ощущаемыми ею уже довольно продолжительное время.

Другим довольно распространенным и серьезным заблуждением является упомянутое уже выше отождествление каких бы то ни было попыток литургических реформ, и в частности реформы богослужебного языка, с возрождением обновленчества, преодоленного Церковью в первой половине XX века. Согласно этому ошибочному отождествлению, суть обновленчества 1920-х годов неверно усматривается именно в реформах и, вероятно, в реформах именно литургических. По отношению к современным попыткам привлечь внимание к вопросу о необходимости обновления нашего богослужения теперь некорректно употребляется еще слово «неообновленчество», что также выявляет отсутствие четкого представления о том, что изначально определялось как «обновленчество» или «неообновленчество».

Особый интерес представляют для нас суждения о богослужебном языке и об исправлении богослужебных книг, содержащиеся в «Отзывах епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе», опубликованных впервые в 1906 году(25). Автор при работе пользовался также тематически подобранными выдержками из «Отзывов» как опубликованными в 1906 году (38), так и перепечатанными в современных работах на эту тему (4,с.24-31;6,с.319-336;17,с.101-105;41,с.50-51).

Чрезвычайно важным источником являются, несомненно, и материалы Предсоборного совета и богослужебного отдела Поместного Собора 1917-1918гг.

Эти документы в значительной части уже опубликованы и прокомментированы в целом ряде работ (см. 4;6;17;18;39). Вполне объективно и, на наш взгляд, в высшей степени полно отражена дискуссия о богослужебном языке начала XX века в книге протоиерея Николая Балашова «На пути к литургическому возрождению»(4).Ее автор скрупулезно изучил и представил историю развития вопроса с момента его постановки в «Отзывах епархиальных архиереев»( 1905г.) вплоть до вынесения соборного постановления по нему и попыток практической реализации этого постановления после Собора 1917-1918 гг. Эта книга является одним из основных источников, использованных автором при написании данной работы.

Что касается «обновленческого фактора» в истории проблемы, то можно указать здесь, например, на статьи А.Г. Кравецкого (18) и вышеназванного В. Котта (15; 16), где, по нашему мнению, вполне объективно оценивается роль обновленчества в развитии вопроса о богослужебном языке. Таковое наше мнение подтверждалось и при изучении обновленчества по историческим источникам.

В советский период истории Русской Церкви открытое обсуждение каких бы то ни было вопросов, касающихся приближения богослужения к пониманию верующих и активизации осознанного участия в нем мирян, было невозможно. Тем не менее интерес к таким вопросам, как мы увидим, не иссякал и в эти годы.

Наконец в начале 1990-х годов, после того как наша Церковь получила возможность свободно действовать и открыто обсуждать свои насущные

проблемы, вопрос о богослужебном языке, как давно уже настоятельно требующий от Церкви своего практического разрешения, с новой силой зазвучал в церковной среде. Более того, он приобрел еще и особую, отмеченную Архиерейским Собором 1994 года, миссионерскую важность в связи с обретенной Церковью возможностью свободного свидетельства о Христе современному российскому обществу, безвозвратно утратившему культурное преемство от дореволюционной России. Теперь этот вопрос активно дискутируется, ему посвящаются даже целые конференции, а в церковной печати можно встретить множество публикаций на эту тему.

Иногда создается впечатление, что дискуссия о богослужебном языке сегодня вторично находится на том же этапе развития, который она преодолевала в самом начале XX века. Сторонниками обновления богослужебного языка, как и их оппонентами, высказываются те же аргументы, что и сотню лет назад. Настолько жива и актуальна эта проблема сегодня. Для возможно скорейшего преодоления ее, думается нам, и необходимо знать, как развивалась эта дискуссия дальше, какие пути разрешения этой проблемы уже были указаны Поместным Собором Русской Церкви 1917-1918 гг.

Глава 1.Предыстория

Со времен крещения Руси в X веке паства нашей Церкви, по словам нашего выдающегося церковного историка Е.Е. Голубинского (+1912), «имела то решительное преимущество перед массою христиан западных, что слушала богослужение не на чужом непонятном языке, а на своем собственном, причем должна быть впрочем сделана некоторая и даже значительная оговорка. Нашим богослужебным языком был не наш собственный русский язык, а язык болгарский. Правда, что он был весьма близок к русскому, но полагать и утверждать, чтобы он мог быть понятен столько же, как самый русский, значит то же, что полагать и утверждать, будто в настоящее время простой народ столько же разумеет язык богослужения, сколько свой собственный разговорный...» (10,с.740). Действительно, несмотря на то, что первые опыты перевода богослужения с греческого на славянский связаны с именами святых братьев Кирилла и Мефодия, в нашем богослужении осталось совсем не много текстов, которые восходят непосредственно к равноапостольным братьям. Большая часть молитвословий нашего богослужения была переведена их продолжателями в Болгарии в эпоху царя Симеона. Да и вообще с самого начала своего существования церковнославянский язык не был живым, разговорным языком какого-либо из тогдашних славянских народов. Он был искусственно создан на основе разных славянских диалектов, «специально предназначенный для переводов греческой церковной книжности. Грамматика и лексика церковнославянского в ряде моментов отражают строй греческого языка, поэтому вряд ли можно говорить о том, что в X веке славянское богослужение было более понятным, чем сейчас», - пишет филолог А. А. Плетнева (28,с.67). Церковнославянский язык создавался и жил только как язык переводный, - как перевод оригинальных греческих текстов, причем перевод буквальный, подстрочный. В момент создания греками церковнославянского языка, то есть перевода священных книг на славянский (болгарский) язык, этот последний «был языком если не дикарей, то варваров, представлявшим огромные трудности для передачи "тонкословия греческого"»(45,с.6). Эти трудности, методы их преодоления и последствия такой работы переводчиков Г.П. Федотов описывает следующим образом: «Всякий переводчик библии на язык первобытного народа, в сущности, не переводит, т.е. не вкладывает новое содержание в готовые формы языка, а заново создает язык, заново чеканит из скудных наличных элементов множество новых слов для выражения отсутствующих в языке идей и даже ломает грамматические формы старого языка ради более точного, т.е. буквального соответствия слову Священного Писания. Этот буквализм в славянских переводах пошел так далеко, что новый церковнославянский язык оказался чисто греческим в своем синтаксисе, наполовину греческим - в семантике, т.е. в значении слов, и в сильной степени отреченным в сложных словообразованиях. От славянского осталась только - и то не вполне - этимология, да первичный словарный материал болгарского македонского наречия.

Так составленный язык с самого начала был и остался языком искусственным, ни вполне живым, ни вполне мертвым. Он никогда не был совершенно понятен для народа, но никогда не был и совершенно непонятен... На этом языке никогда никто не говорил, и уж конечно не думал». «Люди церковного мира,- считает Г.П. Федотов,- говорили между собой по-русски, с примесью славянизмов, как говорят и теперь», а церковнославянский, «оставаясь языком богослужебным, проповедническим и в широком смысле слова дидактическим,... не был ни языком мысли, ни языком поэзии» (45,с.6-7).

Такая языковая ситуация описывается в языковедческих категориях как диглоссия, т.е. сосуществование двух пластов одного языка (высокого, торжественного и низкого, народного), или билингвизм - параллельное функционирование двух различных языков в пределах одной культуры (как это представляет процитированный выше академик Голубинский). Соотношение русского и церковнославянского было в разное время не одинаковым, но для нас важно то, что само это явление билингвизма, или диглоссии, всегда имело место в истории. Как заметил известный лингвист Борис Успенский, «в процессе исторического развития на разных этапах эволюции оба понятия -"церковнославянское" и "русское" - существенно меняли свое содержание. Тем не менее, сама оппозиция церковнославянского и русского оставалась и на каждом этапе она отчетливо осознавалась коллективным языковым сознанием» (цит. по:15,с.34).

Здесь нам кажется вполне уместным сделать одно очень важное замечание. Вся проблема богослужебного языка нашей Церкви включает в себя две составляющих:

а) вопрос о качестве и доступности пониманию церковнославянского перевода употребляемых богослужебных книг и их исправлении;

б) вопрос о русском языке, как возможном языке богослужения. Коснемся сперва второго из указанных аспектов. «Почему же не были

сразу переведены нами богослужебные книги на наш собственный русский язык?» - спрашивает в своем очерке истории русского богослужебного языка В.К. Котт(15.с.34). И отвечает: «Выдающийся историк Евгений Голубинский был уверен, что причина этого - "прежде всего, наша косность; затем, другою и действительной причиной должно быть считаемо то, что наш язык, дотоле весьма мало письменный, не был обработан и приготовлен для письмени и что таким образом переложение на него представляло бы большой труд, требовавший борьбы с ним и его организации".

Можно назвать и еще одну причину - отсутствие в Киевской Руси классического гуманитарного образования в систематических формах, делавшее невозможными ни адекватный перевод, ни понимание греческих богослужебных и догматических текстов. Эти необходимые условия начинают появляться только в начале XVI в. -с 1518г., когда на Московскую Русь

приезжает Максим Грек, с него и берет начало книжная справа, основанная на грамматике. Но окончательно о наличии этих условий на Руси можно говорить лишь со второй половины XVIII в.» (15,с. 34).

Можно, в конце концов, для ответа на поставленный выше вопрос, даже предположить, что, несмотря на всю свою искусственность и несвойственную для славян, греческую в основе своей структуру построения речи, церковнославянский язык был все же более доступен пониманию наших далеких предков, чем теперь нам. Однако, как бы там ни было, позже все-таки предпринимались попытки использования для перевода богослужебных текстов русского языка. Можно даже говорить, что на определенном историческом этапе сложилась традиция таких русских богослужебных переводов. Но это будет рассмотрено нами в свое время.

Развитие книжной справы на Руси

Что же касается именно церковнославянского языка, используемого в богослужении, как языка переводного (языка-перевода), не-разговорного и в этом смысле не-живого, то здесь изначально, как мы считаем, вся суть проблемы заключается в качестве (или некачественности) церковнославянского перевода оригинальных греческих литургических текстов, богослужебных книг. Иными словами, если можно так выразится, насколько качественно выполнен церковнославянский перевод греческих текстов богослужения, настолько и «правилен» этот церковнославянский язык. Здесь следует заметить кое-что о церковнославянском языке. А именно: «хотя он близко и рабски следует греческим оригиналам, он далеко не полно передает их силу. Часто темнота перевода губит изящество словесной ткани, отяжеляет без нужды легкий полет греческого гимна»(45,с.10). Да и целый ряд весьма существенных ошибок и неясностей был с самого начала присущ даже самым древним церковнославянским переводам. В процессе многократного переписывания книг эти ошибки в переводах, естественно, повторялись и распространялись. Кроме того, не всегда внимательными или недостаточно грамотными переписчиками допускались и новые ошибки, которые, также распространяясь, с течением времени получали свое «узаконение». Таким образом, тексты переводов все более искажались, отдаляясь от греческих оригиналов.

Исправление богослужебных книг до патриарха Никона

Хорошее известно, что исправление богослужебных книг на Руси -явление давнее и традиционное. Русские справщики занимались этим испокон веку. Однако древние справщики за неимением достойных образцов для сверки или из-за недостаточного знания греческого языка нередко сами неосознанно способствовали «порче» книг. Более того, иногда справщики вносили прямо в текст казавшиеся им полезными разъяснения, толкования, а то и вовсе добавляли свои умствования. Этот процесс в меньшей степени коснулся Св. Писания, но богослужебные книги подверглись ему в такой степени, что ко времени книгопечатания обнаружились не просто разночтения, но множество, как тогда говорили, «прилогов» - самочинных вставок и «поправок», чаще всего призванных узаконить то или иное изменение в чинопоследовании или церковном уставе. Разночтения в славянских богослужебных книгах были столь велики, что уже в XFV-XV веках не было единообразия в богослужении. Это вызвало в свою очередь бесконечные споры («стязания»).

Для исправления церковнославянских книг по греческим образцам в!518 г. в Москву прибыл преп. Максим Грек (+1556). В наших богослужебных книгах уже того времени он обнаружил не только грамматические ошибки, но и следы множества ересей, а потому считал их не погрешностями, но хулой и растлением.

Резко критиковавший наши книги и делавший новые церковнославянские переводы с греческих образцов преп. Максим, как известно, именно за это и был не только отстранен от книжной справы, но сам обвинен в ереси антигреческой партией русских справщиков. Его переводы были объявлены новою порчею книг, а сам он был оклеветан и провел около 20-ти лет в тюрьме, будучи до конца дней своих лишен св. Причастия.

Такой же печальной участи подвергся в XVII в. архимандрит Троице-Сергиевой Лавры Дионисий, сличавший русские богослужебные книги с греческими. Преп. Дионисий и его сотрудники пересмотрели многие русские богослужебные книги и во всех них обнаружили множество ошибок и искажений в сравнении с греческими. В результате же, за использование именно греческих образцов, а не славянских «добрых переводов», представителями «старорусской партии» (сторонниками справы по славянским образцам) преп. Дионисий был отлучен от Церкви на Соборе 1618 года.

Следует подчеркнуть, что сама необходимость исправления церковнославянских богослужебных книг, безусловно, признавалась в это время всеми. Но одни справедливо считали, что их надо исправлять по греческим образцам, потому что с них в свое время и были сделаны древние переводы (препп. Максим и Дионисий), другие отвергали такую возможность и настаивали на беспорочности русских «добрых образцов» (антигреческая, старорусская партия ревнителей «древнего благочестия»). Борьба этих «партий» доходила, как мы видим, до крайностей, но это лишь выявляет ставшие к тому времени уже традиционными для Русской Церкви «заботы об улучшении богослужебного текста», которые «выражались в многократном, можно сказать, почти непрерывном исправлении текста московскими справщиками -монастырскими старцами и протопопами в XVI и XVII веках» (41,с.25).

Реформа патриарха Никона и дальнейшая судьба справы Введение на Руси в XVI веке книгопечатания воспринималось, видимо, и как мера, способствующая унификации богослужебных книг и прекращению дальнейшей их «порчи». «Через печатание книг надеялись достигнуть разом двух целей: во-первых, уничтожить разнообразие богослужебных книг и ввести во все церкви книги одинаковые, а во-вторых, предотвратить дальнейшую порчу книг, дальнейшие ошибки писцов», - писал митрополит Макарий (Булгаков)(+1882) (21,T.IV,c.56). Однако «ни одна из целей не была выполнена до патриарха Никона. Исправление книг шло непрерывно и до него. При каждом патриархе издавались "новопечатные" книги иногда с существенными исправлениями и опасными новизнами, но при этом богослужение шло, как по "старопечатным", так и по новым, то есть об однообразии в богослужении приходилось по-прежнему только мечтать. С каждым поколением авторитет и законность этих новизн все более укреплялись в сознании верующих» (6,с.23).

Патриарх Никон, пытаясь положить конец «порче» книг и избавится от накопившихся за века ошибок, «новизн» и «прилогов» в богослужебных книгах, единственным способом для достижения этого справедливо считал обращение к первоисточнику, то есть к греческим богослужебным книгам. Для этого в Москву специально были привезены с Афона в изобилии греческие рукописи. Патриарх Никон только начал дело систематического исправления богослужебных книг по греческим образцам. Это исправление продолжалось около 70-ти лет после него, прекратившись вместе с упразднением патриаршества.

Каковы же результаты столь радикальных мер патриарха Никона? Для ответа на этот вопрос обратимся к крупнейшему историку русской книжной справы Б.И. Сове: «беспристрастный анализ новоисправленных книг, которыми Русская Церковь и славянские балканские Церкви пользуются до сего дня, сравнительное изучение их с греческими и старопечатными книгами, последние работы русских историков и литургистов в начале XX века установили новые факты... и показали дефекты справы. Никоновские справщики и их преемники, выяснилось, не пользовались греческими "харатейными" книгами... Привезенные в большом количестве для справщиков с Афона Арсением Сухановым греческие рукописи не были ими использованы, обогатив лишь Московскую Патриаршую (Синодальную) библиотеку. Навряд ли справщики и могли бы справится со сложными текстуальными проблемами греческого рукописного наследия со множеством вариантов и разными редакциями чинов. Справщики разрешали задачу более просто, пользуясь печатными книгами, большей частью юго-западной печати» (41,с.25).

Что касается дальнейшей судьбы русской книжной справы, то Б.И. Сове пишет: «Трагическое явление старообрядческого раскола, возникшего в связи с исправлением богослужебных книг при патриархе Никона, настолько потрясло Русскую Церковь и запугало церковную власть, что с конца XVII в. прекращаются ее заботы об улучшении богослужебного текста... Прекращение справы в конце XVII в. создало неподвижность текста богослужебных книг... Общеизвестные недостатки богослужебных книг, оставленных нам справщиками второй половины XVII в., и необходимость их исправления почти не интересовали русскую церковную иерархию в XVIII в. и первой половине XIX в. или же в лучшем случае в силу общего церковно-политического курса (например, в протасовскую эпоху) не встречали с ее стороны никакого другого к себе отношения, кроме вынужденного молчания» (41,с.25,27,31). «Усвоенная церковной властью и односторонне понятая обязанность прежде всего охранять неприкосновенность церковно-богослужебных книг заставила ее довольно равнодушно относиться к вопросу, насколько понятен для верующих самый текст» - писал А. Котович (цит. по:41,с.31).

«Конечно, могут быть указаны некоторые факты заботы Св. Синода о богослужебном тексте, - продолжает Б.И. Сове,- но они имели весьма второстепенное значение»(41,с. 31).

Возникает вопрос, насколько же «правилен» употребляемый нашей Церковью в богослужении славянский язык, то есть насколько качественным церковнославянским переводом греческих богослужебных книг мы пользуемся? Но этот вопрос мы вынуждены оставить без ответа. Объективно ответить на него могут, наверное, филологи. Мы же только констатируем: и к началу XIX века церковнославянский перевод богослужебных книг оставался неудовлетворительным. «Главным печальным недостатком оставленных нам справщиками XVII века богослужебных книг является не всегда удовлетворительный перевод греческих текстов, иногда ошибочный, иногда весьма темный, неудобопонимаемый» (41,с.29). А ведь это при всем том, что «главное достоинство новопечатных книг, как принято называть книги, напечатанные после 1654 г., и которыми мы пользуемся до сих пор, состоит в том, что они очищены от весьма существенных погрешностей и прилогов»

Развитие «русского богослужебного» языка Теперь вернемся к затронутому уже нами вопросу русского языка как богослужебного, то есть используемого для переводов богослужебных текстов. Несмотря на то, что «для нашей Церкви, изначала в готовом виде воспринявшей Священное Писание, богослужебные и святоотеческие тексты в болгарских (церковнославянских) переводах, более привычны были правка и подновление, замена непонятных слов и речений, нежели парафразирование или перевод» (15,с.35), оба эти последние явления тоже имели место в истории русской церковной книжности.

Что касается опытов русского богослужебного перевода на раннем историческом этапе, то академик Голубинский отмечал, что «частные попытки в этом роде, несомненно, бывали. Таковую частную попытку перевода на чистый русский язык, например, представляет собою так называемое Галичское, или Крылосское, Евангелие 1144г.» (цит. по:15,с.35).

Кроме того существовало и развивалось парафразирование, «например известен канон на Рождество Христово в Минее рубежа XII-XIII вв. и парафраз минейной службы, сделанный справщиком и переводчиком, чудовским иноком

Евфимием в конце XVII в. Прелагатели используют славянский язык и для облегчения понимания пересказывают текст своими словами, не придерживаясь буквы греческого текста»(15,с.35).

Дальнейшее развитие так называемого русского богослужебного языка неплохо излагает в своем «очерке истории русского богослужебного языка» В. Котт (15). Дадим здесь ему слово как исследователю, специально изучавшему этот вопрос.

«Ко времени начала книгопечатания Киевская и Московская Русь были разъединены и государственно (первая была под властью Польско-Литовского государства), и церковно-административно (в Киеве и Москве были свои самостоятельные митрополиты), и до некоторой степени культурно. Все это сказалось и на книжности, и на переводческой деятельности, которая началась раньше на Юго-Западной Руси.

С XVI в. там появляются переводы Писания, причем некоторые из них сделаны непосредственно с церковнославянского текста; так, например, Пересопницкое Евангелие было переведено в 1556-1561 гг. "из языка болгарского на мову русскую", т.е. с церковнославянского на "простую мову"-книжный язык, возникший на основе государственно-канцелярского языка Юго-Западной Руси во второй половине XVI в. Тогда же там стали издавать параллельные тексты на церковнославянском и на "простой мове", а во второй половине XVII в. "простой" язык вытесняет церковнославянский из книжности и серьезно конкурирует с ним и в богослужении.

Вдохновителем дела переводов стал Киевский митрополит Петр Могила, именем которого обозначают целую эпоху в истории Западно-русской Церкви и культуры, со своими подвижниками.

Так, в Киево-Печерской лавре в то время переводят для использования в богослужении некоторые церковные молитвы и определенные части богослужебных книг. В постной триоди 1627г. синаксари переведены иг. Тарасием Земкой на "российскую беседу общую" ("сотворися се ревностью и желанием рода нашего, Малой России благородных, гражданских и прочих различного причта людей, не учившихся словенского языка"); в Требнике 1646 г. есть целые такие разделы, там даются даже особые указания об использовании простой мовы в некоторых частях богослужения.

Тогда же начинается дискуссия о языке богослужения. Известный униатский архиепископ Иосафат (Кунцевич) призывал свое духовенство не служить на простой мове (молитвы, ектеньи), допуская лишь чтение поучений за богослужением на этом языке.

Книги юго-западной печати с использованием "русской мовы" хранились и использовались, как дониконовские, и у старообрядцев.

Во второй половине XVII в. начинается массовое проникновение юго-западнорусской культуры, в том числе и книжности, и на великорусские земли. Непосредственным образцом для Славяно-греко-латинской академии становится Киево-Могилянскаая академия. Но не забудем, что еще в 1630-х годах в челобитной патриарху Иоасафу I нижегородское духовенство требовало устранить неисправность богослужения (как одну из причин нравственного упадка в народе), а в конце XVII века уже входит в употребление т.н. "гибридный" церковнославянский язык с близкими к современным синтаксисом и лексикой: в 1683 г. Авраамием Фирсовым на него была переведена Псалтырь.

Церковная традиция переводов священных, в том числе богослужебных, книг на русский язык возникла во второй половине XVIII в., в контексте резко изменившейся с правлением Петра языковой ситуации. Рождается гражданская азбука, а потом и новый язык, как синтез церковнославянского и живого русского, - "славенороссийский", русский литературный язык. Именно тогда язык Священного Писания, богослужения и проповеди, святоотеческих и душеполезных книг, богословия и богословского образования окончательно перестал удовлетворять церковным нуждам, и в первую очередь - пастырской заботе о просвещении народа. Не случайно все прославленные Церковью архиереи XVIII - XIX вв. занимались переводами. Петр же провел и унификацию книг: киевские книги должны были быть приведены в соответствие с книгами московской печати.

Во второй половине XVIII в. переход с церковнославянского на русский постепенно распространяется на все жанры духовной литературы, начиная с проповеди. Начали переходить на русский в проповеди еп. Псковский Гедеон (Криновский) (+1763) и продолжатели его дела митрополиты Московский Платон (Левшин)(+1812) и Новгородский и Санкт-Петербургский Гавриил (Петров) (+1801). В то же время свт. Тихон Задонский (+1783) издает душеполезную литературу на русском языке. Он же считал необходимым "перевести Новый Завет с греческого языка на нынешний стиль, дабы простолюдинам было внятно, и чтобы для полезного чтения многих выпечатано было на одной стороне, как ныне есть, славянски, а на другой - внятным переводом".

Митрополит Платон, более всех потрудившийся в становлении русского церковного языка, пишет и издает в 1765 г. "Православное учение" на русском языке, в 1766г.- перевод бесед Иоанна Златоуста на книгу Бытия. "В переводе не употребили мы совсем славенский язык, дабы перевод наш не показался многим темен и невразумителен...". Язык перевода следует образцу, утвержденному в светской литературе Тредиаковским и Ломоносовым. В предисловии высказывается пожелание, чтобы беседы читались в храмах Великим постом.... В 1775 г. выходит "Собрание разных поучений на все воскресные и праздничные дни", значительная часть которых принадлежит самому митр. Платону. Эти поучения должны были читаться во всех храмах. В предисловии к изданию, написанном от лица Синода, объясняется недостаточность старых изданий, потому что они "...в некоторых местах темны, переводом не зело добрым затруднены, которую темноту умножает и слог славенского языка: и потому не токмо простому народу, но иногда и ученым невразумительны, или когда несколько и понятно, но по слогу древнему и неясности ... не зело усладителны и побудительны ..." В 1782 г. появляется агиографическая литература на русском языке: митр. Платон составляет и издает житие преп. Сергия.

В становлении русского богослужебного языка было две струи -стихотворные переводы и переложения псалмов и молитв (что имело свои корни еще в виршевом творчестве XVII в.) и переводы богослужебных текстов для церковного или домашнего употребления. Первый перевод (из-за "невразумительности") на русский литературный язык богослужебных текстов (ирмосы и степенны) был опубликован в 1776 г. в "Церковном словаре" (первом церковнославянском словаре) катехизатора Московского университета, академика, протопресвитера Архангельского собора Петра Алексеева.

Ректор МДА архим. Мефодий (Смирнов), впоследствии архиепископ Псковский (+1815), в 1794 г. опубликовал свой перевод: первую новозаветную книгу на русском языке - Послание к римлянам апостола Павла.

В это же время протекала очень важная для Церкви переводческая и текстологическая работа преп. Паисия Величковского и его учеников, заново открывших жизненную необходимость руководиться Евангелием и Преданием, для чего постоянно необходимы новые и лучшие переводы»(15,с.35-38. Выделено везде мною. - Ш.В.) Какие предварительные выводы можно сделать на основании всего вышеизложенного?

•Переводы Священных и богослужебных книг на живой русский язык («простую мову», «российскую беседу», «славенороссийский») делались у нас на

Руси, как мы убедились, издревле. Преследовались при этом вполне разумные и понятные цели: «дабы простолюдинам было внятно...»,

«для полезного чтения многих...», «дабы перевод не показался многим темен и невразумителен...».

•Этот живой русский язык («простой») постепенно проникал и в богослужение. Он оказывал влияние на церковнославянский язык

(русификация церковнославянского - естественный языковой процесс в рамках славянского языка русского извода) и серьезно конкурировал с

ним, а то и вытеснял (из проповеди, например).

•В середине XVII века в Юго-Западной Руси имела свое начало дискуссия о богослужебном языке.

•К началу XIX века уже возникла церковная традиция переводов Священных и богослужебных текстов на русский язык, которая

окончательно сложится в XIX веке.

Глава 2.XIX век. Традиция русских богослужебных и библейских переводов

Выше мы отметили, что традиция книжной справы в России по указанным причинам надолго приостановилась в своем развитии с конца XVII века. Однако не исключено, что в прямой связи с этим в этот же период (в конце XVIII и особенно в XIX вв.) получила более интенсивное развитие традиция русских переводов текстов Св. Писания и богослужения, к рассмотрению которой мы теперь и перейдем.

В Высочайшем повелении 1816 года князю Голицыну было указано: «... доставить и россиянам способ читать Слово Божие на природном своем российском языке, яко вразумительнеишем для них славянского наречия...». Цель перевода Св. Писания на русский язык, как указано в том же повелении, состоит в том, что он «снимает печать невразумительного наречия, заграждавшую доныне от многих из россиян Евангелие Иисусово»(46,с.154). Даже тогдашние противники новых веяний уже отмечали непонимание церковнославянского языка современниками. Так, митр. Серафим (Глаголевский) соглашался с тем, что «малые дети » не знакомы «вовсе со славянским языком»(46,с.164). И если представители высших кругов общества выходили из положения (император читал Новый Завет во французском переводе, а Сперанский советовал своей дочери в трудных случаях обращаться к английскому переводу (46,с.154,162)), то простому и необразованному народу деваться было некуда - непонимание им церковнославянского языка Библии и православного богослужения остро ощущалось уже тогда. Об этом свидетельствуют, например, письма прославленного алтайского миссионера, человека, имеющего непосредственное отношение к опытам перевода Библии на русский язык и немало за это пострадавшего, преподобного Макария (Глухарева) (+1847). В своем письме из Бийска от 8 июня 1836 года обер-прокурору Святейшего Синода Нечаеву с просьбой доложить государю преп. Макарий писал: «Не поставляет ли препятствия для миллионов между россиянами к Божественному врачевству буква славянская. Не надлежит ли нам быть служителями Нового Завета, не буквы, но духа?.. Славянское наречие сделалось у нас не только мертвым, но и для большей части народа невразумительным» (цит. по: 8,с.126-127).

В 1837 г. преподобный писал в своем прошении Государю: «Ныне славянский язык сделался у нас мертвым; на нем никто не говорит у нас и не пишет; число людей, разумеющих его в Св. Писании, мало перед миллионами неразумеющих, среди которых большое количество служителей Церкви» (цит. по: 8,с.127).

«Главным же основоположником и ведущим строителем русской церковно-переводческой деятельности в описываемый период, добившимся их признания церковным народом и подготовившим и саму реформу церковного языка, и церковное сознание к ней, стал выдающийся ученик митр. Платона свт. Филарет Московский» (15,с.39). Во многом именно его трудами в XIX веке был осуществлен перевод Св.Писания на русский язык.

«Сейчас даже трудно представить, что было время, когда для многих русская Библия была делом немыслимым и невозможным», - пишет филолог А.А. Плетнева (28,с.62). Однако действительно, дело перевода Библии на русский язык и его издания в начале XIX в., как известно, было сопряжено с огромными трудностями и неприятностями для свт. Филарета и его сподвижников.

Мы не можем в рамках настоящей работы пускаться в описание всех перипетий, сопутствовавших истории перевода и издания русской Библии. Появление ее в России в XIX веке - это целое событие в истории Русской Церкви. Тема эта заслуживает отдельного исследования. Для нас более важно попытаться выявить отношение митр. Филарета к проблеме языка Церкви в целом и, в частности, взгляды этого видного церковного деятеля XIX века не проблему церковнославянского языка Св. Писания и богослужения.

Показательными в этом отношении представляются нам слова свт. Филарета из его послания по поводу греко-болгарской распри ушедшему на покой Константинопольскому патриарху в 1840 году: «Достойно молитв ваших, чтобы народ ... был умиротворен и охранен в православии предоставлением ему довольной свободы иметь пастырей и учителей удобно понимаемых, слушать богослужение на понятном языке и обучать детей на природном языке» (пит. по:15,с.39. выделено мною.- Ш.В.).

Приведем еще несколько характерных высказываний свт. Филарета: «Святой апостол Павел учит, что не в словах Царство Божие, но в силе (1Кор.4,20); не станем без нужды возбуждать разделяющие прекословия о разностях слов, когда они ведут к единой силе Царства Божия» (цит. по: 15,с.39). Касательно русского перевода Св. Писания: «Величие Св. Писания состоит в силе, а не в блеске слов; из сего следует, что не должно слишком привязываться к славянским словам и выражениям, ради мнимой их важности... Тщательно наблюдать должно дух речи, дабы разговор перелагать слогом разговорным, повествование повествовательным, и так далее... »(цит. по: 46,с.155). И еще: «Текст псалма приводится на русском; на что дразнить без нужды людей, когда сего не хотят? Разве не довольно, что Московская духовная академия была оклеветана в нововведении сего рода? Разве надобно давать оружие клятве?» (цит. по: 15,с.39).

В отношении же противников перевода Библии на русский язык, таких как адмирал Шишков, который «отрицал самое существование русского языка», русский библейский перевод считал «перекладкою Слова Божия с наречия высокого и важного на этот низкий стиль, на этот язык театра и страстей», который «возражал и против перевода на другие языки» и, вообще, «самая мысль о переводе Библии» которому «представлялась злейшей ересью» (46,с.161-163) святитель Филарет с горечью писал: «Восстание против ... перевода Св. Книг образовали люди, водимые личными видами...»(46,с. 159). «Дым ест глаза, а они говорят: так едок солнечный свет. Задыхаются от дыма, и с трудом выговаривают: как вредна вода от источника жизни...», - говорил он же(46,с.171).

«Свт. Филарет, как и многие другие русские архиереи, признавал небрежение к проблеме переводов церковных книг грозящим скорбями и очень опасными для Церкви. Он знал грозные пророчества св. архимандрита Макария (Глухарева), предупреждающие о гневе Божием из-за небрежения о воле Божей в деле перевода. "Помолимся, да не будем наказаны за небрежение о нем", -призывал святитель, вспоминая это пророчество» (15,с.40).

Характеризует свт. Филарета в этом отношении еще и то, что, «когда граф Н.А. Протасов, обер-прокурор Синода с 1836г., решил законодательно утвердить как единственно канонический в Российской Церкви церковнославянский текст Священного Писания, митр. Филарет, увидев тут прямой вред для Церкви, энергично противостал этому, несмотря на неизбежные репрессии, и внес в Синод записку "О догматическом достоинстве и охранительном употреблении греческого семидесяти толковников и славенского переводов Священного Писания"(1845), которая и была принята в руководство, когда был возобновлен перевод Ветхого Завета... »(15,с.41).

Однако такое упорное, если не сказать яростное («Шишков добивался от императора Александра запрещения русских переводов и закрытия самого Библейского Общества» (46,с.165)), противодействие делу русского перевода Библии со стороны некоторых представителей реакционно-настроенных высших церковных и государственных кругов, вероятно, вынудило этого далеко мыслящего святителя быть гораздо более сдержанным и осторожным в своих опытах русских переводов и исправлений богослужебных текстов. Да и сама мысль о какой бы то ни было возможной русификации богослужения тоже по этой причине не могла быть открыто высказана вплоть до конца XIX века.

Та осторожность, с которой святитель все же предпринимал свои собственные опыты перевода богослужебных текстов на русский язык и справы богослужебных книг, является, по мнению Б.И. Сове «типичным для отношения высшей церковной иерархии к делу исправления богослужебных книг в середине XIX века». С взглядами великого Московского митрополита, продолжает Сове, «нас знакомит письмо московского протоиерея А.Невоструева от 8 июня 1849 года к брату Капитону Ивановичу.. .Митрополит Филарет, "напуганный прицепками бестолковой старины еще при первом издании Катехизиса,а также при издании русского перевода Псалтыри и Нового Завета, стал слишком осторожен или даже робок и начал глядеть сквозь пальцы на все нелепости наших богослужебных книг". Митрополит, проводя охранительно-консервативную церковную политику, весьма неохотно соглашался, что в служебнике встречаются грубые ошибки... и неправильная расстановка знаков препинания.. .»(41,с.ЗЗ).

Далее читаем у Сове: «В 60-х годах некоторые богослужебные тексты переводил московский протоиерей Василий Петрович Нечаев (архиепископ Виссарион), но ему пришлось тоже испытать крайне сдержанное отношение митр. Филарета к этим его трудам.. .»(41,с.34).

И все-таки даже такой, по мнению Б.И. Сове, сторонник «охранительно-консервативной церковной политики» как свт. Филарет, считал нужным трудиться и сам трудился над русскими переводами литургических текстов и над исправлением богослужебных книг. Б.И. Сове приводит по этому поводу слова из письма к брату протоиерея А. Невоструева, который отмечал, что «наш премудрый архипастырь бывает, как говорят светские, непоследователен или неверен сам себе: что себе позволяет, то в других охудшает, критикуя даже собственные мысли, слова и выражения, встречаемые у других. Сие мог бы я подтвердить множеством доказательств» (41,с.35).Сам Б.И. Сове признает, что «при всей своей осторожности в отношении справы и изъяснительных переводов богослужебных текстов на русский язык митр. Филарет сам перевел на русский язык акафист Пресвятой Богородице... Митр. Филарету принадлежат и другие опыты, впрочем, неопубликованные, переложений гимнографических текстов на русский язык. Так, например, в бумагах прот. А. Невоструева сохранилось переложение кондака Преображению:

Преобразился днесь Ты на горе, Христе,

И славу там Твои ученики узрели,

Дабы, когда Тебя увидят на Кресте,

Страдание вольное Твое уразумели

И проповедали вселенной до конца,

Что Ты - Сияние Отца»(41,с.35).

Занимался святитель и исправлением наличного церковнославянского текста богослужебных книг. Б. Сове пишет, что «в последние годы своей жизни митр. Филарет, вероятно, смелее стал думать об исправлении богослужебных книг. После его кончины(1867) "у него остались два месяца служебной минеи на греческом языке, взятых у нас для исправления некоторых мест в наших богослужебных книгах", сообщает проф. Казанский своему брату 4 декабря 1867г.»(41,с.34-35). «В службе мне хотелось соединить славянский род речи с ясностью - писал по поводу своих исправлений свт. Филарет своему духовнику, наместнику Троице-Сергиевой Лавры архимандриту Антонию (Медведеву), -Поэтому я иногда переменял порядок слов и некоторые слова употреблял несколько новые, вместо более древних, темных или обоюдных для нашего понятия»(цит. по: 15,с.41).

«Святитель Филарет придерживался этого принципа и в собственном литургическом творчестве, — справедливо замечает В. Котт. — Вот примеры: начало тропаря своему небесному покровителю св. праведному Филарету Милостивому (из написанной им службы, употреблявшейся в Троице-Сергиевой Лавре и в Оптиной пустыни) и начало стихотворного переложения кондака Преображению:

Аврааму в вере подражая,

Иову же в терпении последуя...

Преобразился днесь Ты на горе, Христе, И славу там Твои ученики узрели... »(15,с.41.Курсив автора.-

Ш.В.). Если вспомнить еще и молитву, составленную святителем Филаретом, то придется признать, что язык, который использовал святитель в своем литургическом творчестве, скорее русский, чем церковнославянский, или, по меньшей мере, вполне удачное соединение «славянского рода речи с ясностью» (по выражению самого святителя). И это вполне понятно и естественно в контексте того, что свт. Филарет, по словам прот. Г. Флоровского, «всю жизнь боролся за русский язык, - и в Библии, и в богословском преподавании. Он стремился и хотел бы сделать богословие общедоступным. Именно это в нем представлялось таким страшным и опасным его противником. Именно общедоступности они и не хотели» (46,с.173).

И тем не менее, «после трудов мит. Филарета никто уже не мог и не может принципиально отстаивать позицию невозможности использования русского языка для нужд Церкви,- это касается и языка Св. Писания, и языка богослужения и церковной проповеди, и языка богословия и богословского образования, и языка святоотеческих книг и душеполезной литературы...» (15,с.40).

Вместе с тем, еще до трудов в этой области свт. Филарета, с самого начала XIX века продолжала развиваться традиция русских (и стихотворных в том числе) переводов и переложений тех литургических текстов, которые народ любил более всего. Если, например, во второй половине XVIII века прот. Петр Алексеев делал стихотворные переводы ирмосов и степени некоторых двунадесятых праздников, то в начале XIX века «слепой священник Констатино-Еленинской церкви при градских богадельнях в Санкт-Петербурге Гавриил Пакатский (или Пакостский), близкий к Державину,... перевел стихами всю Псалтырь», а «через десять лет после этого опубликовал в 1829 г. первую богослужебную книгу на русском языке - Великий покаянный канон св. Андрея Критского в стихотворном переводе (всего же за неполный век были изданы, обычно на русском, иногда на "новом" славянском языке, кажется, не менее, чем 15-20 переводов канона)»(15,с.42. Выделено мною. - Ш.В.).

Традиционно считается, что инициатива систематического перевода богослужебных текстов на русский язык в XIX веке принадлежит архиепископу Херсонскому Иннокентию (Борисову) (+1857), считавшему, что неудобовразумительность наших молитвенных текстов «происходит не от самого предмета, а от образа его изложения, т.е. от неточности и устарелости славянского перевода» (см.26,№82.с.2). «Надо сказать, что вторая половина

1820-х годов, когда святитель начинал свое служение, была очень неблагоприятна для переводческой деятельности: именно тогда состоялся известный погром дела церковных переводов (святитель Иннокентий считал его делом "клеветников на это истинно христианское учреждение ... следствием не убеждения, хотя бы и ошибочного, а личностей и интриги"). И тем не менее, в конце 1820-х годов он, в то время архимандрит, инспектор Санкт-Петербургской духовной академии, зная отрицательное отношение властей к церковно-переводческой деятельности, вдохновил преподавателей греческого языка Михаила Богословского и Иоанна Колоколова начать переводы.

В 1830-е годы была опубликована их значительная часть, причем начинали с перевода наиболее неудобопонимаемого - канонов праздничных служб (именно каноны переводил и преп. Паисий за полвека до этого)» (15.С.42).

Продолжение следует