"Россия мати! Свет мой безмерный!" Персонификация образа Руси-России в русской литературе XVIII-XXI вв.

Что бы ни говорили некоторые авторы современных справочников о том, что этот образ имеет государственный, пропагандистский характер и возник сначала на плакатах времён Первой мировой войны (Матушка Русь) как имперский, а впоследствии «был изменён советской пропагандой в не менее известный образ Родины-Матери» (1), в действительности истоки этой национальной персонификации, несомненно, уходят своими корнями в далёкое прошлое, восходят к мифологическому образу Матери-Сырой Земли

В русском национальном сознании давно и прочно закреплён персонифицированный образ Матушки Руси, Матери-России.

Что бы ни говорили некоторые авторы современных справочников о том, что этот образ имеет государственный, пропагандистский характер и возник сначала на плакатах времён Первой мировой войны (Матушка Русь) как имперский, а впоследствии «был изменён советской пропагандой в не менее известный образ Родины-Матери» (1), в действительности истоки этой национальной персонификации, несомненно, уходят своими корнями в далёкое прошлое, восходят к мифологическому образу Матери-Сырой Земли – традиционному фольклорному образу, олицетворению земли, который встречается во многих жанрах устного народного поэтического творчества и сохраняет следы древнейших мифологических представлений о земле как женском рождающем начале. В России после принятия христианства в народном сознании происходит слияние образа Матери-Земли с образом Богородицы.

Образ родной страны как матери, матушки встречается и в национальных культурах других стран (Мать Албания, Мать Армения, Мать Болгария, Картлис Дэда – Мать Грузии, Бхарат Мата – Мать Индия, Ненька-Украϊна, Мать Швеция), что свидетельствует о глубокой древности образа Матери-земли, восходящего, по меньшей мере, к праиндоевропейской эпохе (2).

Характерно, что наиболее давние персонификации государств Европы связаны с античной мифологией, преимущественно с образом богини Афины (3), в то время как государства, возникшие сравнительно недавно, в частности, Соединённые Штаты Америки, в качестве национальных символов используют исторические или политические реалии (в США это Леди Свобода, Дядя Сэм, Колумбия).

В центре нашего исследования – олицетворение, персонификация России в женском облике, истоки, развитие и трансформация этого образа.

Образ Русской земли – один из центральных образов литературы Древней Руси. Но это именно пространственно-временной образ, образ земли, страны как таковой, особенно грандиозный в «Слове о полку Игореве». Автор «Слова» стремится показать обширность и величие родной земли, он «сумел окинуть всю Русь целиком, объединил в своем описании и русскую природу, и русских людей, и русскую историю». Причём прибегает он и к олицетворениям: «Чем шире охватывает автор Русскую землю, тем конкретнее и жизненнее становится ее образ, в котором оживают реки, вступающие в беседу с Игорем, наделяются человеческим разумом звери и птицы» (4).

Ни персонифицированного, ни эмблематического изображения Руси древнерусские писатели не создавали, хотя град Киев, «золотой престол киевский», который занял князь Всеслав, в «Слове» сравнивается с девицей-невестой. Как отмечает Д.С. Лихачев, анализируя церемониальные формы народного творчества, вошедшие в «Слово», «своеобразно церемониальное положение Всеслава Полоцкого – он добывает себе Киев – “девицу любу“, скакнув на коне и дотронувшись стружием до золотого киевского стола, что напоминает сватовство к невесте в русской сказке» (5).

Однако спустя столетия в сознании читателей-потомков происходит символизация одного из самых ярких и поэтичных женских образов древнерусской литературы – княгини Ярославны из «Слова о полку Игореве», восприятие его как обобщённого образа жены и – шире – как воплощения родной земли. Так, академик Б.А. Рыбаков писал: «С детских лет каждый из нас хранит в своей памяти прекрасный образ Ярославны. На крепостной стене, увенчивающей высокий берег Сейма, стоит русская женщина, перед ней расстилается необъятная степная равнина, на другом конце которой томятся в плену побежденные русские воины. Плач Ярославны в Путивле не просто обращение жены к далекому мужу, это олицетворенная Русь, призывающая к себе защитников» (6).

В русской поэтической традиции последующих эпох Ярославна уже, безусловно, воспринималась как обобщённый образ русской женщины – жены воина-защитника Родины, как персонификация Руси.

Так, Валерий Брюсов в стихотворении «Певцу “Слова“» (1912) увидел в Ярославне всех будущих героинь великой русской литературы:

Стародавней Ярославне тихий ропот струн.

Лик твой древний, лик твой светлый, как и прежде, юн.

Иль певец безвестный, мудрый, тот, кто Слово спел,

Все мечты веков грядущих тайно подсмотрел?

Или русских женщин лики все в тебе слиты?

Ты – Наташа, ты – и Лиза, и Татьяна – ты!(7)

Как пишет Виктория Швейцер, в цикле «Лебединый стан» (1917–1920) Марины Цветаевой «особое место занимает Ярославна – героиня “Слова о полку Игореве“, вот уже восемь веков причитающая на городской стене Путивля. Лирическое “я“ “Лебединого стана“ трансформируется. Уже не Марина Цветаева скорбит и томится неизвестностью о муже, но Ярославна оплакивает Русь и русское воинство. И вот уже это – сама Россия, скорбящая о своих сыновьях»(8):

Приклонись к земле – и вся земля

Песнею заздравной.

Это, Игорь, – Русь через моря

Плачет Ярославной.

Томным стоном утомляет грусть:

– Брат мой! – Князь мой! – Сын мой!

– С Новым Годом, молодая Русь

За морем за синим!

Характерно, что этими строками Цветаева завершает цикл «Лебединый стан».

Ольга Берггольц в стихотворении «...Я буду сегодня с тобой говорить...», написанном в те дни, когда вокруг Ленинграда сомкнулось кольцо блокады, также прямо соотносит Россию с образом княгини Ярославны:

Смотри – материнской тоскою полна,

за дымной грядою осады,

не сводит очей воспаленных страна

с защитников Ленинграда.

Так некогда, друга отправив в поход,

на подвиг тяжелый и славный,

рыдая, глядела века напролет

со стен городских Ярославна.

В поэме Павла Антакольского «Ярославна» (1944) героиня-современница становится олицетворением русской женщины, преданной подруги и жены любимого, ушедшего на войну («Полечу зегзицей по Дунаю. / Ой, не знаю, где он за Карпатами,/ То ли умер, то ли жив, не знаю, / То ль зарыт германскими лопатами») и одновременно – воплощением души народа:

Над какою стеной зубчатой

Слышен голос тот стародавний?

Иль поют за Днепром девчата

О прабабке своей Ярославне?

Или, может, в снегах Урала,

Где ощерена вся природа,

Сказки горные собирала

Ярославна, душа народа... (9)

Что касается создания собственно антропоморфных образов-персонификаций России, то они впервые появляются в отечественной словесности в первой трети ХVIII столетия.

Е.Н. Лебедев в монографии, посвященной М.В. Ломоносову, утверждает, что в «Разговоре с Анакреоном» (создание которого исследователи датируют периодом между 1756 и 1761 годами) именно Ломоносов «впервые в новой русской поэзии вводит образ великой Матери-России» (10).

Однако это не совсем так.

Для ораторских панегирических жанров проповеди, «слова», для стиля литературы и искусства начала ХVIII века в целом характерно «обилие иносказательных образов, аллегорий, символов и эмблем» (11). Прибегали авторы этого времени к аллегориям и символам и при изображении России, именно в это время появляется и сопоставление России с матерью. Так, ещё в 1715 году Феофан Прокопович в панегирическом «Слове похвальном в день рождества благороднейшаго государя царевича и великаго князя Петра Петровича» уподобляет Россию и грандиозным образам из Откровения Иоанна Богослова, и земной женщине-матери: «…Державную же Россию уподоби оному апокалиптическому видению. Се уже единою ногою на земли, другою же стоит на море, дивна всем, всем страшна и славна. <…> Поднесла главу Россия, светлая, красная, сильная, другом любимая, врагом страшная. <…> Паче всех же ликовати и благодушствовати должна еси, вся Россие! И твоей славе, силе, блаженству, твоему долгоденствию родися сын царский! И аще кая либо жена, родивши отроча, к тому не помнит (по глаголу Господню) скорби за радость, – яко родися человек в мир, то кольми паче тебе, о Россие, таковая радость должна есть, яко родися тебе толикий человек!» (12)

(В 1725 году в «Слове на похвалу блаженныя и вечнодостойныя памяти Петра Великого» Феофан Прокопович изображает Россию как памятник Петру Первому, воплощение его деяний: «Россиа вся есть статуа твоя, изрядным майстерством от тебе переделанная, что и в твоей емблеме неложно изобразуется…» (13))

28 января 1726 года Гавриил Бужинский произнес перед гробницей Петра I «Слово», в котором сопоставляет скорбящую о Петре Россию («кто сицевую твою скорбь, Россие, исповести возможет?») с женой Ездры, чей плач о сыне приводится в Библии в Третьей книге Ездры. Жена священника скорбит о сыне, которого она вымаливала у Всевышнего тридцать лет и который внезапно умер во время брачного торжества: «Велия сия, и кто не исповесть? яко велия печаль бысть жены оныя; но несравненно вящшая печаль твоя, Россие! не сын, но отец твой по толиких трудех за любовь твою, по толиких о тебе промыслах, по толиких за славу твою подвигах, по толиких походах, бранех, победах, торжествах, вниде уже аки в сладкий брачный чертог, в мирное сие отвсюду время, идеже подобало в мире снести плоды трудов своих» (14).

Это ещё не развёрнутое олицетворение, но знаменательное сравнение: Россия – осиротевшая дочь, сопоставляющаяся со скорбящей матерью.

Первое произведение, получившее широкую известность (благодаря стихотворной форме и лирической взволнованности), в котором Россия предстаёт в женском образе, принадлежит перу Василия Кирилловича Тредиаковского. Это его «Стихи похвальные России», первая редакция которых датируется 1728 годом:

Начну на флейте стихи печальны,

Зря на Россию чрез страны дальны:

Ибо все днесь мне ее доброты

Мыслить умом есть много охоты.

Россия мати! свет мой безмерный!

Позволь то, чадо прошу твой верный,

Ах как сидишь ты на троне красно!

Небо Российску ты Солнце ясно!

Красят иных все златые скиптры,

И драгоценна порфира, митры;

Ты собой скипетр твой украсила,

И лицем светлым венец почтила.

О благородстве твоем высоком

Кто бы не ведал в свете широком?

Прямое сама вся благородство:

Божие ты, ей! светло изводство.

В тебе вся вера благочестивым,

К тебе примесу нет нечестивым;

В тебе не будет веры двойныя,

К тебе не смеют приступить злые.

Твои все люди суть православны

И храбростию повсюду славны;

Чада достойны таковыя мати,

Везде готовы за тебя стати.

Чем ты, Россия, неизобильна?

Где ты, Россия, не была сильна?

Сокровище всех добр ты едина!

Всегда богата, славе причина.

Коль в тебе звезды все здравьем блещут!

И Россияне коль громко плещут:

Виват Россия! виват драгая!

Виват надежда! виват благая.

Скончу на флейте стихи печальны,

Зря на Россию чрез страны дальны.

Сто мне языков надобно б было

Прославить все то, что в тебе мило! (15)

По мнению Г.Г. Глинина и Г.Г. Исаева, которое мы в полной мере разделяем, «современная русская лирика берет свое начало в гениальном стихе Тредиаковского…

Россия мати! свет мой безмерный!

Именно с этого вздоха начинается традиция чувства любви к Родине не только как общественного и гражданского, как это было в знаменитых одах Ломоносова, но как чувства личного и даже интимного. Именно от этой строки протянута нить к знаменитой строке Н.П. Некрасова:

Как женщину, ты родину любил,

и не менее известному восклицанию А. Блока:

О, Русь моя! Жена моя!» (16).

Н.Ю. Алексеева, размышляя о причинах популярности «Стихов похвальных России» (они встречаются в 36 рукописных сборниках кантов и входят в число 12 самых популярных в ХVIII веке песен), предполагает, что не только содержание – похвала России – привлекало современников, но и то обстоятельство, что от других похвальных кантов этого периода стихи Тредиаковского отличаются «не свойственной панегирикам печалью, вызванной разлукой их автора с родиной, делающей похвалы не прямыми и звонкими, а приглушенными… Флер печали, а также флейта, мысленно сопровождающая стихи, свидетельствуют о близости их к элегии» (17).

В «Стихах похвальных России» можно ощутить и обращение Тредиаковского к национальным традициям русской литературы. Так, его похвала Русской земле перекликается со знаменитыми строками из «Слова о погибели Русской земли», сохранившегося в двух списках ХV и ХVI веков, где оно выполняло функцию введения к первоначальной редакции «Жития Александра Невского»: «О светло светлая и украсно украшена земля Руськая!»

Характерно, что обращение Василия Тредиаковского к Родине дословно повторил в 1941 году Сергей Наровчатов:

Я проходил, скрипя зубами, мимо

Сожженных сел, казненных городов,

По горестной, по русской, по родимой,

Завещанной от дедов и отцов.

<…>

В своей печали древним песням равный,

Я сёла, словно летопись, листал

И в каждой бабе видел Ярославну,

Во всех ручьях Непрядву узнавал.

Крови своей, своим святыням верный,

Слова старинные я повторял, скорбя:

– Россия, мати! Свете мой безмерный,

Которой местью мстить мне за тебя?

В образной системе стихотворения поэта ХХ века строки и образы древнерусской литературы органично и естественно сливаются с поэтическим восклицанием Тредиаковского. В стихах Наровчатова происходит своего рода встреча ставшего уже традиционным для русской поэзии образа-символа Ярославны и лирического пафоса поэта ХVIII столетия.

Образ России, созданный М.В. Ломоносовым в заключительной строфе «Разговора с Анакреоном», одически торжествен и монументален. Это персонификация великой, могущественной державы:

О мастер в живопистве первой,

Ты первой в нашей стороне,

Достоин быть рожден Минервой,

Изобрази Россию мне,

Изобрази ей возраст зрелой

И вид в довольствии веселой,

Отрады ясность по челу

И вознесенную главу;

Потщись представить члены здравы,

Как должны у богини быть,

По плечам волосы кудрявы

Признаком бодрости завить,

Огнь вложи в небесны очи

Горящих звезд в средине ночи,

И брови выведи дугой,

Что кажет после туч покой;

Возвысь сосцы, млеком обильны,

И чтоб созревша красота

Являла мышцы, руки сильны,

И полны живости уста

В беседе важность обещали

И так бы слух наш ободряли,

Как чистой голос лебедей,

Коль можно хитростью твоей;

Одень, одень ее в порфиру,

Дай скипетр, возложи венец,

Как должно ей законы миру

И распрям предписать конец;

О коль изображенье сходно,

Красно, любезно, благородно,

Великая промолви Мать,

И повели войнам престать.

(Между 1756 и 1761)

Характеризуя стихотворный диалог-диспут «Разговор с Анакреоном» как эстетический манифест, О.Б. Лебедева подчеркивает, что в этом позднем произведении М.В.Ломоносова «через весь диалог, составленный из зеркальных пар стихотворений, проведена четко выраженная оппозиция: искусству камерному, индивидуальному, тяготеющему к материальному быту и бытовым радостям, противопоставлено искусство общественное и гражданственное, тяготеющее к высоким идеальным сферам жизни мысли и духа» (18).

А.В. Западов отмечает: «Строгое, величавое изображение характеризуется не подбором внешних признаков красавицы, о чем писал Анакреон, а выявлением духовных качеств» (19).

Думается, однако, что и внешние признаки, весьма яркие и выразительные, которыми наделяет Ломоносов богиню-царицу Россию, важны для понимания того, какой в сознании просвещенного общества, в гражданском сознании петровской и екатерининской эпох представала Россия.

Ломоносов, создавая персонифицированный образ Матери-России, выписывает прежде всего те детали, которые связаны с мотивами величия, изобилия, здоровой, зрелой красоты, плодородия и мира. Его Россия – полнокровная, сильная, спокойная в осознании своего могущества Великая Мать. В какой-то мере Е.Н. Лебедев прав, говоря, что Ломоносов первым создал образ Великой Матери-России. Столь подробный, столь выразительный, с таким тщательно прописанным портретным описанием – действительно, возникает в русской литературе впервые.

И этот образ, несомненно, соответствовал тому положению, которое Россия, ставшая державой, заняла в мире.

В ХIХ веке традиция создания персонифицированного образа России практически не получила развития. Отчасти это происходит, вероятно, потому, что «поэзия ХIХ века относительно редко касалась патриотических тем» (20) (в сопоставлении с предшествующими столетиями), отчасти – с ослаблением интереса писателей-романтиков и реалистов к символико-аллегорическим, эмблематическим образам.

Самым знаменитым олицетворением России, созданным в ХIХ столетии, стал образ гоголевской «птицы тройки» в лирическом отступлении, завершающем одиннадцатую главу первого тома «Мёртвых душ»: «Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несешься? <…> Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства». Образ России, благодаря гению Гоголя, в сознании русских писателей и читателей слился с образом птицы тройки, и этот образ получил развитие в творчестве многих русских писателей (прежде всего – поэтов) ХIХ – ХХ веков.

Однако заметим, что в начале той же одиннадцатой главы Гоголь в лирическом отступлении («Русь! Русь! Вижу тебя, из моего чудного прекрасного далёка тебя вижу…») рисует развернутый образ России как необозримого пространства, наделяя её и портретными чертами: «Что глядишь ты так, и зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?..»

Эту традицию – соединения пейзажных и портретных черт – русские поэты вслед за Гоголем разовьют наиболее полно и ярко уже в ХХ веке.

Чаще же в отечественной литературе ХIХ столетия способом создания образа России становится пейзаж; пейзажная лирика, насыщаясь психологическими, философскими, духовными смыслами достигает в это время в творчестве Лермонтова, Пушкина, Тютчева, Фета, Некрасова небывалых высот.

Избегая прямой персонификации образа Руси-России, её явного олицетворения, русские классики создают при этом такие образы-персонажи, которые воспринимаются как обобщённый образ русского человека (чаще всего – это женские образы, образы русских крестьянок) и – на символико-метафорическом уровне – как персонифицированные образы России. Это прежде всего героини Н.А. Некрасова – Дарья из поэмы «Мороз, Красный нос», Матрёна Тимофеевна из «Кому на Руси жить хорошо», юная крестьянка из стихотворения «Тройка».

Не случайно в начале ХХ века наиболее тщательно выписанный, экспрессивный, выразительный образ России-женщины, России-матери возникает в поэтической книге Андрея Белого «Пепел» (1909), посвященной памяти Некрасова и открывающейся эпиграфом – некрасовским стихотворением «Что ни год – уменьшаются силы…», содержащим горестное обращение: «Мать-отчизна! дойду до могилы, / Не дождавшись свободы твоей!»

Для русских символистов, и для Андрея Белого в том числе, характерно переосмысление, символическое прочтение творчества писателей-предшественников. При этом Белый впервые в русской литературе создает образ «злой», «суровой» матери-России, одновременно страдающей и причиняющей страдания, обреченной на них. Россия у Андрея Белого приговорена к мучениям злосчастной судьбой:

Те же росы, откосы, туманы,

Над бурьянами рдяный восход,

Холодеющий шелест поляны,

Голодающий, бедный народ:

<…>

Те же возгласы ветер доносит;

Те же стаи несытых смертей

Над откосами косами косят,

Над откосами косят людей.

Роковая страна, ледяная,

Проклятая железной судьбой –

Мать – Россия, о родина злая,

Кто же так подшутил над тобой?

(«Родина», 1908 Москва)

Страдания лирического героя, крестьян, обитателей русского захолустья и страдания самой России образуют замкнутый, заколдованный круг, из которого не вырваться. Но другой судьбы и другой жизни – ни для себя, ни для Родины – лирический герой не ждет и от этой – злой судьбы – не бежит:

Поезд плачется. В дали родные

Телеграфная тянется сеть.

Пролетают поля росяные.

Пролетаю в поля: умереть.

<…>

Мать-Россия! Тебе мои песни, –

О немая, суровая мать! –

Здесь и глуше мне дай, и безвестней

Непутевую жизнь отрыдать. («Из окна вагона» Август 1908)

Сама Россия в книге «Пепел» предстает – и в пейзажном, и в портретном облике – как нищая, измученная, страшная страна, «сырое, пустое раздолье»,

Где по полю Оторопь рыщет,

Восстав сухоруким кустом,

И в ветер пронзительно свищет

Ветвистым своим лоскутом,

Где в душу мне смотрят из ночи,

Поднявшись над сетью бугров,

Жестокие, желтые очи

Безумных твоих кабаков… («Отчаяние», 1908)

Несколько раньше, в канун первой русской революции, Андрей Белый в статье «Луг зеленый» писал: «Пелена черной смерти в виде фабричной гари занавешивает просыпающуюся Россию, эту Красавицу, спавшую доселе глубоким сном». Белому, увлеченному в это время Гоголем, Россия виделась спящей пани Катериной из «Страшной мести», «душу которой украл страшный колдун, чтобы пытать и мучить ее в чуждом замке. Пани Катерина должна сознательно решить, кому она отдаст свою душу: любимому ли мужу, казаку Даниле, борющемуся с иноплеменным нашествием, чтобы сохранить для своей красавицы родной аромат зеленого луга, или колдуну из страны иноземной, облеченному в жупан огненный, словно пышущий раскаленным жаром железоплавильных печей».

В восприятии Андрея Белого, «в колоссальных образах Катерины и старого колдуна Гоголь бессмертно выразил томление спящей родины – Красавицы, стоящей на распутье между механической мертвенностью и первобытной грубостью».

Развитием традиций Гоголя, Фета и Некрасова, а также образов древнерусской словесности становится символическое осмысление сущности России Александром Блоком. Россия Блока предстает в слиянии пейзажа и портрета: «А ты всё та же – лес, да поле, / Да плат узорный до бровей». «А ты всё та ж, моя страна, / В красе заплаканной и древней». Мотив сна, дремоты, образ заколдованной спящей царевны объединяет в середине 1900-х годов восприятие России Блоком и Белым.

Ты и во сне необычайна.

Твоей одежды не коснусь.

Дремлю – и за дремотой тайна,

И в тайне – ты почиешь, Русь. («Русь», 24 сентября 1906)

Древность Руси-России для Блока не соотносится с дряхлостью, старостью. Это древность таинственного, неизменяемого, загадочного начала, тайны Родины, остающейся прекрасной и юной: «Нет, не старческий лик и не постный / Под московским платочком цветным!» («Новая Америка», 1913). Но Россия Блока – непостижимая для лирического героя (и столь же неотделимая от него: «Русь моя, жизнь моя»), – может и пугать, в её облике порой проступают страшные, дикие, «скифские» черты:

За море Черное, за море Белое

В черные ночи и в белые дни

Дико глядится лицо онемелое,

Очи татарские мечут огни... («Русь моя, жизнь моя…»)

Полностью статью см. тут