Religion.in.ua > Версія для друку > Папство как победа национального благочестия

Общеизвестен факт борьбы за власть тех или иных церковных кафедр, которая, к сожалению, имела место быть в истории христианства. Различные политические, военные, общественные и культурные процессы, естественно, способствовали возвышению или ослаблению Поместных Церквей и роли их предстоятелей. Однако абсолютизация духовной власти с появлением института папства существует только на каферде римской, что свидетельствует о специфическом культурно-историческом наследии римлян и их религиозно-политических особенностях. Описанию развития этого процесса и посвящена данная публикация.

РИМСКАЯ ПОЧВА

Евангельская притча о сеятеле (Мф.13:3-23) показывает, как по-разному люди откликаются на евангельский зов и неодинаково принимают христианство. Для одних оно — лишь временное поверхностное увлечение, для других — одна из сторон их жизни и частично сделанный выбор, и лишь для некоторых христианство есть путь веры до конца и полная преданность Богу. Культурное наследие народов может помочь им принять христианство, в котором они увидят воплощение своих устремлений, или же, напротив, особенности национального характера могут быть несозвучны Евангелию или склонять эксплуатировать его для своих нужд.

История христианских народов наглядно, к сожалению, продемонстрировала трудность их стояния в Боге и удобопреклонность к возвращению к прежним устоям и привычной старине — на разных почвах евангельские семена проросли по-разному. В какую же землю упало евангельское семя в древнем Риме? Каким был Рим при встрече с Евангелием? Каковы были его особенности?

Если древняя Греция стремилась к постижению мира и подлинной красоте, и ей было промыслительно дано выработать философский инструментарий и культурную среду для будущего православного богословия и церковного искусства, а другой центр экумены Египет был известен религиозным рвением (о подвиге рождения монашества находим в Ис.19:21)[1], то языческий Рим в целом определялся своим имперским величием, властью и регламентированностью жизни, что отражено в речи Анхиса к Энею в «Энеиде» Вергилия (VI 847-853, Брюсов):

Выкуют тоньше другие пусть оживленные меди,

Верю еще, изведут живые из мрамора лики,

Будут в судах говорить прекрасней, движения неба

Циркулем определят, назовут восходящие звезды;

Ты же народами править властительно, римлянин, помни!

Се – твои будут искусства: условья накладывать мира,

Ниспроверженных щадить и ниспровергать горделивых[2].

Господство над миром было римским идеалом, прагматичность — главной чертой характера, культура и искусство оставались уделом побежденных народов. Близкий к Августу историк Ливий (Titus Livius) в предисловии к своему фундаментальному сочинению «История от основания города» («Ab urbe condita») считает естественным для происходящих от самого Марса римлянам порабощать другие народы и призывает покоренных смиренно терпеть римское владычество[3], которому Вергилий придает уже моральное оправдание за принесение римского порядка в порабощенные земли («Ниспроверженных щадить и ниспровергать горделивых» — parcere subjectis ac debellare superbos). Римское владычество «облагораживается», облекается в богатую идеологическую тогу и превращается в геополитическую универсалию — Римский мир, Pax Romana. У С.А. Голубева и В.Б. Миронова можно найти подборку высказываний известных мыслителей и деятелей древности, помогающую понять культурно-политическую роль Рима по отношению к нему в ту эпоху[4]. Например, Римский мир возвеличивают политик Плиний и греческий моралист Плутарх, считавший Рим «якорем, который навсегда приютил в гавани мир долго обуреваемый и блуждавший без кормчего». Он сравнивает Рим с цементом и видит его значение в том, что среди жестокой борьбы племен и народов Рим создал общечеловеческое общество. Идеи Римского мира находят уже официальное выражение на эпитафии в храме, возведенном императором Траяном на берегу Евфрата. Рим нес социальный порядок и блага цивилизации, он властвовал «не оружием только, а законами», привлекая и присоединяя покоренные народы к жизни и развитию империи. Странствующий ритор и философ Элий Аристид, оставив заслуженное греческое превосходство, красноречиво выражает сущность Римского мира: «...Всё в вашей державе доступно всем. Ни один человек, достойный власти и доверия, не остается в стороне, но под властью единого наилучшего правителя и блюстителя утверждается общее равноправие на всей земле... Этот Город границами и землями своими имеет весь населенный мир и как будто предназначен быть общею столицею этого мира... Силы Города никогда не истощаются, но как земная твердь все выносит, так и он приемлет людей всей земли... Слово "римлянин" вы сделали именем не жителя города, а представителя некоего общего племени, и это племя – не одно из многих, а объединяет все остальные, вместе взятые»[5].

Выходцы из Испании приносят идею о Риме как общем отечестве, и уже Сенека, воспитатель Нерона, восклицает: «Рим – как бы наше общее отечество». В прагматичной римской среде эта восторженная фраза испанского эмигранта понимается как четкая юридическая формула, устанавливающая, например, что прогнанный из одного города не может проживать в Риме, ибо «Roma communis nostra patria est»[6] (поэтому, например, не стоит впоследствии удивляться нечувствительности латинского церковноначалия к византийскому политесу – в Риме понимали прямо и дословно поэтические обороты в корреспонденции с Востока, адресованные римскому епископу, и скрупулезно их собирали; но об этом позже).

Постепенно страх и враждебность покоренных народов стали уступать место любви и поклонению Риму. Сын поверженной некогда славной и свободолюбивой Галлии Рутилий (Claudius Rutilius Namatianus) восхваляет Рим за то, что он «создал единое отечество многим народам», за то, что «благом стала для покорённых против их воли римская власть» (эту привычку насильственного приведения ко благу мы встретим через тысячу лет в трудах Фомы Аквинского), за то, что «Рим превратил мир в стройную общину (urbem fecisti quod prius orbis erat) и не только владычествовал, но, что важнее, был достоин владычества»[7]. Любовь к Риму становится любовью ко всему человечеству, и римский патриотизм обретает моральное и цивилизационное предназначение. Племянник Сенеки Младшего Лукан (Marcus Annaeus Lucanus) пишет о священной любви к миру («sacer orbis amor»)[8] и прославляет гражданина, убежденного в том, что он родился не для себя, но для всего мира. Позднее при кризисе империи в III веке общее осознание римскими гражданами своей ответственности за высокие римские идеалы в мире рождает понятие romanitas (римство, романия) — совокупность политических и культурных концепций, в противоположность усиливающемуся варварству. Примечательно, что значительно позже, в VIII веке, совсем неримский отец —прп. Иоанн Дамаскин — именно варварство, как нерегламентированную жизнь, называл первой ересью (хотя преподобный и ограничивал ее первыми десятью поколениями людей до Ноя): «Варварством же она названа потому, что тогдашние люди не имели какого-либо вождя или одного согласия, но что каждый устанавливал себе в предпочтении собственной воли, то и становилось для него законом»[9].

Но помимо великих идей romanitas, в Риме эпохи ранней Церкви была другая важная особенность. Здесь, как на Востоке и в Греции, возникает обожествление правителей. Парадоксально то, что культ исходил не от благородных «верхов», открытых к внешним культурным влияниям, но от праздных, зависимых низов, требующих «хлеба и зрелищ» — «человек ищет, кому поклониться», но зачастую в наиболее простой форме. Императорский культ становится политическим культом власти принцепсов, влиявшей на жизнь людей, как влияют на них силы природы, однако в нем было и нечто большее[10].

В июле 44 г. до Рождества Христова, во время игр, посвященных обожествлению Цезаря, Октавиан Август по-своему воспринял появление на небе кометы, считавшейся вознесенной на небеса душой Юлия Цезаря, «Звездой Юлия», и истолковал это как адресованное ему самому и спасительное для мира знамение[11]. Вероятно, это истолкование распространилось по Риму настолько, что было письменно зафиксировано, и в такой интерпретации «Звезда Юлия» может напоминать «Звезду Мессии» в Евангелии от Матфея 2:2-12, указавшую волхвам время и место рождения Царя Иудейского[12]. Другая схожесть — евангельская сцена избиения вифлеемских младенцев по приказу царя Ирода (Мф.2:13-18), которая находит параллель в сообщении Юлия Марата, передаваемом Светонием: получив знамение о том, что природа готовит римскому народу царя, сенат запретил выкармливать детей (D.Aug., 94,3). Возможно, царь Ирод мог действовать в таком случае по принятому в то время жуткому обыкновению. Есть и другие параллели, способные помочь римлянам увидеть в новой христианской вере свои религиозные представления (о влиянии же на евангелистов схожих историй со стороны римских оккупантов говорить не приходится).

Римский писатель эпохи Тиберия Валерий Максим (Valerius Maximus) без каких-либо колебаний употребляет по отношению к императору слово «божественный» (divinitas), также Скрибоний Ларг (Scribonius Largus), врач времен императоров Тиберия и Клавдия, минимум трижды обращается к императору «боже наш Цезарь» (deus noster Caesar), в то время как Сенека насмехается над почитанием «нашего бога Цезаря» (Caesari deo nostro), тем самым свидетельствуя о распространенности верований в божественность римского правителя[13].

Эпиграммы той эпохи указывают на новый фокус всеобщего поклонения. Известны многие храмы и посвящения Августу как богу, например, в итальянских Поццуоли (Puteoli)[14], Перусии (Perusia)[15], Нола (Nola), в посвящении вольноотпущенного Юлия Марциала (Iulius Martialis) в Нароне (Narona)[16], на римских монетах[17] и т.д. Дункан Фишуик (Duncan Fishwick) приводит список известных эпиграфий на алтарях божественному императору[18]:

[i]mp. Caesari divi f. Augusto pontf. maxim. (sic) [t]rib. potest. XXXVII cos. XIII p.p. Sacrum[19];

imp. Caesari divi f. Aug. pont. max. trib. pot. XXI sacrum …[20];

imp. Caesari Augusto divi f. cos. XIII imp. XX pont max. patr. Patriae trib. Pot. XXXII /// sacrum[21] ;

imp. Caesari Augusto … — лаконично от друга Августа Публия Ведия Полия (Publius Vedius Pollio) в цезареуме в Беневентуме[22];

imp. Caesari divi f. Augusto pontigici maximo cos. XII trib. potestate XVIII Vicanus Bouti f. sacrum[23];

imp. Ti. Caesari A[ugusto sacr]um[24];

imp. Caesari Ti. Aug. sacrum[25].

Относящиеся к 9 г. до Р.Х. надписи в малоазийских городах Приена и Апамея объявляли день рождения бога и спасителя Августа началом благовестий (евангелий) для всего мира (ἦρξεν δὲ τῷι κόσμωι τῶν δι᾿ αὐτὸν εὐαγγελίων ἡ γενέθλιος τοῦ θεοῦ)[26]. Надпись из Галикарнаса называет Августа спасителем всего рода человеческого (σωτήρα του κοινού των ανθρώπων γένους)[27], ибо при нем умиротворены море и земля, города же процветают благозаконием, согласием и благоденствием. Не менее яркие эпитеты встречаются и на многих других греческих надписях и монетах[28], Август в них упоминается как Евергет (Благодетель), Ктист (Основатель), Елевтерий (Освободитель), Сотер (Спаситель) и т.д.[29]. Не удивительно поэтому, что отец церковной истории Евсевий Кесарийский (ок.263-340), близкий к имперской власти в Константинополе, обратил внимание на сходство и практически одновременность появления в мире христианства и возникновение империи. Он пишет в «Церковной истории», что великим доказательством превосходства нашего учения является то, что «оно расцвело в то же самое время, что и благое установление империи, и с тех пор, со времен царствования Августа, не произошло ничего прискорбного, но все было славно и великолепно в соответствии с пожеланием каждой»[30].

Итак, в начале нашей эры в греко-римской экумене возникают две универсалии — богочеловечество Иисуса Христа и человекобожие императора, а именно Церковь и Римская империя, находящиеся во взаимном влиянии и предлагающие свой путь для человечества в соответствии с принципами каждой. История христианства показала такие способы существования исторической Церкви, их сложные переплетения: или по Царству «не от мира сего» (От Иоанна 18:36), или «по стихиям мира, а не по Христу» (К Колоссянам 2:8).

ЦЕРКОВЬ У «КЕСАРЕВА ДОМА»

С первого века христианская община Рима не могла не вызывать глубокого и заслуженного уважения. Ее нравственная сила и духовный авторитет были таковы, что в христианство обратились даже родственники императорской семьи, «кесарева дома», о чем упоминает апостол Павел (Фил.4:22)[31]. По свидетельству В.В. Болотова[32], Римская Церковь в начале своего существования была скорее Церковью греческой, чем латинской. В первые два века епископы в Риме были не римляне, а греки, и язык греческий был средством официальной переписки. Только с половины III века, со времени папы Корнилия, Римская Церковь начала пользоваться латинским языком для сношения с западными Церквами. И хотя Римская Церковь была греческою общиною, она восприняла характерные черты Рима, прежде всего дисциплину и организованность, чувствовала себя, как община главного города — столицы империи, вечного и священного града.

В послании папы Климента к Коринфянам (написанном на греческом) Церковь столицы предстает организованной, сильной и обремененной сознанием своей обязанности нести заботу о всей Церкви. Римская Церковь при всем христианском смирении и любви знает, что она представляет большое нравственное значение. В послании подчеркивается, что церковной жизнью должен управлять порядок, дисциплина и послушание. Высокое самосознание Римской Церкви находило отклик и в сознании других Поместных Церквей. В начале второго века св.Игнатий Антиохийский в возвышенных выражениях прославляет Римскую Церковь как «председательствующую в римской стране» и «первенствующую в любви». О том, что эта любовь римских христиан была весьма деятельной и простиралась далеко по свету, свидетельствует около 170 г. Дионисий Коринфский[33]: «издревле ведется у вас обычай оказывать всем братьям различные благодеяния и посылать вспомоществования многим церквам…»[34]. Согласно Тертулиану, один Маркион около 140 г. пожертвовал двести тысяч сестерций[35]. В самом Риме Церковь в третьем веке содержала 150 клириков и полторы тысячи нуждающихся. Но Римская Церковь действенно помогала не только вспомоществованиями. Например, папа Виктор через конкубину императора Коммода Марцию подал список осужденных на работы в рудниках Сардинии христиан и добился их освобождения. Влияние и богатство Римской Церкви с первых времен не подлежали сомнению. «Величайшая, древнейшая и всем известная церковь, основанная и устроенная в Риме двумя славнейшими апостолами Петром и Павлом» (свт. Ириней Лионский)[36], являла образец церковной жизни в столице империи, «matrix et radix ecclessiae catholica» (свт.Киприан Карфагенский)[37], некий эталон, с которым следует соотноситься другим Поместным Церквам. Особое значение Римской Церкви состояло в удобстве хранения в ней предания, которое, согласно свт. Иринею, сохранялось сходящимися в Риме «отовсюду верующими братиями» (qui sunt undique fideles)[38]. Римская Церковь как Церковь столицы была естественным центром стечения и сбора христиан, и это было простым историческим фактом практической необходимости, а не каким-то долгом (в тексте у свт.Иринея здесь стоит не «oportet», а лишь «necesse est»). При этом, естественно, не менее весомой становится и роль предстоятеля Римской Церкви – папы. О влиянии папы уже свидетельствует признание императора Декия, что он скорее потерпел бы в Риме соперника императора, чем епископа[39].

Последующие перенос столицы империи в Константинополь и ослабление имперских структур на Западе, наплыв варварских народов и разорение Европы сделали Римскую Церковь единственным центром культуры и источником цивилизации континентальной Западной Европы, что не могло не утверждать значение римской кафедры и ее «монополию» на бедствующем Западе.

ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОГО БЛАГОЧЕСТИЯ

Величие Римской Церкви было также связано с той большой ролью, которую сыграли в ее становлении первоверховные апостолы Петр и Павел. Со временем память об апостоле Павле в истории Римской Церкви постепенно умалялась, а значение Петрова служения, напротив, росло. Вероятно, прямота, сила духа и неоспоримое первенство апостола Петра были более близки римлянам, чем известная «неудобовразумительность» ап. Павла (2 Пет. 3:16). Тем не менее, «почему... римская Церковь наделена первенством среди других Церквей, первенством, “аналогичным” первенству Петра среди Апостолов? У византийцев был ясный ответ на этот вопрос: римское первенство пришло не от Петра, чье присутствие имело больший эффект и лучше засвидетельствовано в Иерусалиме или Антиохии, чем в Риме, а от того, что Рим — столица империи» (прот.Иоанн Мейендорф)[40]. С ранних времен Поместные Церкви соотносились прежде всего со столичной Римской Церковью и ставили ее в известность относительно своих дел, например, как это было при осуждении в Антиохийской Церкви Павла Самосатского в III веке, о чем сообщили прежде всего в столицу – Римской Церкви.

Продолжение см. здесь