Академик Валерий Тишков: Почему не работает дружба народов?

Валерий Тишков родился в 1941 году в Свердловской области. В 1964 году окончил истфак МГУ. В 1964—1972 гг. работал в Магаданском педагогическом институте, в 1972–1982 — в Институте всеобщей истории АН СССР. В 1969 году защитил кандидатскую по теме: «Исторические предпосылки канадской революции 1837 года», в 1979 докторскую по теме: «Освободительное движение в колониальной Канаде». С 1982 года — в Институте этнографии и антропологии. С 1989 года директор института, который в 1990 году по его инициативе переименован в Институт этнологии и антропологии. С 2003 года руководитель Учебно-научного центра социальной антропологии РГГУ. Академик РАН, академик-секретарь Отделения историко-филологических наук РАН.

Чем занимаются этнографы и этнологи?

— Валерий Александрович, одним из первых ваших шагов на посту директора стало переименование Института этнографии и антропологии в Институт этнологии и антропологии. Почему вы считали это важным, что после этого изменилось?

— Дело в том, что наш Институт, которому в этом году исполнилось 80 лет, вышел из Петровской Кунсткамеры и Русского географического общества, где была мощная этнографическая секция. Естественным образом у нас рождалась наука этнография — описание народов. Одновременно в мировом гуманитарном знании родилась большая дисциплина под названием культурная антропология (это американская традиция) или социальная антропология (европейская традиция). В итоге ее называют социально-культурной антропологией.

Родственная ей специальность — этнология — утверждалась скорее в Восточной Европе. Не графия — описание, а логос — познание народов, культурного разнообразия мира. В России и СССР этнология тоже существовала — до 1931 года в МГУ был этнологический факультет. Но его расформировали, декана расстреляли, и наша наука вернулась в этнографический кафтан XIX века, к изучению пережитков прошлого разных народов.

На самом деле ученые в Институте этнографии занимались не только описанием народов, но и различными феноменами культуры (например, системами родства, мифом, ритуалом), историей важнейших общественных явлений (например, власти и авторитета, мира и войны), что, строго говоря, к этнографии не относится. В том числе и религией. Группа ученых под руководством Марины Михайловны Громыко проводила исследования в рамках программы «Православие в народной жизни», Мы издаем православный научный журнал «Традиции и современность». Самый большой отдел института — отдел русского народа, сотрудники которого создали целую библиотеку по истории и этнографии русских.

За 23 года моего директорства в институте появилось еще несколько направлений, которые выходят за рамки чистой этнографии и этнологии. Название Институт этнологии и антропологии соответствует нашей деятельности, и оно в русле современной мировой науки.

Я сам по образованию не этнолог, а историк, заканчивал истфак МГУ, кафедру новейшей истории стран Запада. Занимался этнической историей, например, историей франко-канадского национального вопроса (одна из первых моих публикаций — «Проблемы Квебека»), проблемами аборигенного населения — североамериканских индейцев.

— А в советское время кто-то изучал межнациональные отношения народов СССР, или это наверху не приветствовалось?

— Отечественная тематика в нашей этнографии была всегда. Вообще у нас сильная этнографическая традиция еще с дореволюционных времен. Российская империя ведь тоже была огромным государством с большой этнической периферией, и власть, и Императорская академия наук проявляли большой интерес к путешествиям, к географическим и этнографическим экспедициям. Кунсткамера родилась еще при Петре Великом, там представлены материалы кругосветных географических экспедиций, в которых всегда участвовали и этнографы.

Этнографические экспедиции были приоритетным занятием, потому что Российская империя интересовалась составом населения не только в своей стране, но и в соседних государствах. Иногда этнографы за границей выполняли специальные задания. Известно, что Снесарев в Афганистане не только изучал обычаи местного населения, но и работал на нашу разведку. Чокан Велиханов в Средней Азии — тоже. Внешнеполитические службы Российской империи частенько привлекали к своей работе специалистов-этнографов.

Всё, что было связано с советской национальной политикой, тоже требовало этнографического знания. Государство проводило политику поддержки как крупных народов, так и самых малочисленных, до недавнего времени отсталых. Только русскими занимались недостаточно, а остальные народы изучали. В составлении этнографических карт, справочников, атласов советская этнография вообще была «впереди планеты всей». Наша 18-томная серия «Народы мира» начала 1960-х гг. была уникальна. Американцы перевели на английский язык наш «Атлас народов мира», поскольку никто в мире тогда таких атласов не делал.

И когда рухнула марксистско-ленинская идеологическая система, наши труды не обесценились в такой степени, как, например, труды экономистов или философов. Конечно, и этнография была не свободна от идеологических схем (прежде всего, о дружбе народов), но мне и моим коллегам и сегодня не стыдно за наши труды.

— Почему не удалось предотвратить национальные конфликты? Потому, что политики не советовались с учеными, или потому, что сами ученые за лозунгами о дружбе народов не всё видели, не понимали многих нюансов?

— Действительно, как минимум последние два советских десятилетия господствовал лозунг о сближении социалистических наций, и этот лозунг накладывал определенное вето на реальные ситуации. Недавно мы издали докладные записки, которые писали сотрудники института, начиная с 1950-х годов, о положении некоторых наших народов в конкретных ситуациях. Все эти записки хранились в институтском архиве. И о малых народах Севера писали, и о Карабахе, и о проблеме депортированных народов.

Когда в 1989 году в Средней Азии устроили погром месхетинских турок, многие спрашивали: «Кто такие месхетинские турки?». А у нас в институте была защищена диссертация по месхетинским туркам. Мы знали, кто они такие, когда и откуда их депортировали. И что такое Карабах, мы знали, и о территориальных спорах на Северном Кавказе. Но мы порой даже на этнических картах не могли показывать депортированные народы. Крымских татар вообще упоминать запрещалось. Были запреты и ограничения, особенно когда речь шла о спорных проблемах, о конфликтах.

По-моему, Андропов сказал, что наша гуманитарная наука представляла собой сплошные заздравные тосты, потому что мы не знаем общество, в котором живем. Это было еще до перестройки. А уже при Горбачеве пресс власти, силовых органов ослаб, и конфликты вылезли наружу: Карабах, Сумгаит, Душанбе…

Я занялся этой проблемой, потому что знал проблему Квебека, проблемы аборигенных народов, знал, как это там решается или не решается. Еще в 1982 году я писал статью о политике мультикультурализма в Канаде. Естественно, не только по книгам я это изучал, но и поездил по Северной Америке. Когда в нашей стране вылезли наружу эти проблемы, специалистов по национальным проблемам, межнациональным конфликтам не хватало, и мои знания и опыт пригодились. Считаю себя одним из основоположников постсоветской этнической конфликтологии...

Продолжение см. тут