Понимание богослужения мирянами

С результатами уникального социологического исследования, посвященного выявлению полноты понимания богослужения мирянами и участия в нем прихожан, знакомит читателей портала данная публикация. Этот материал представляет собой отчетную работу Шкариной Ольги по курсу практического богословия в рамках обучения на заочном отделении богословского факультета ПСТГУ.

Никто, зажегши свечу, не покрывает ее сосудом, или
не ставит под кровать, а ставит на подсвечник, чтобы
входящие видели свет. Ибо нет ничего тайного,
что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что
не сделалось бы известным и не обнаружилось бы.

(Лк.8.16)

Церковь не музей и богослужение не экспонат.

Патр. Кирилл

Введение

Работа была написана как отчетная по курсу практического богословия в рамках учебы на заочном отделении богословского факультета ПСТГУ. Это позволило мне осуществить уникальное социологическое исследование в виде опроса по составленным мною анкетам, посвященного полноте понимания и участия в богослужении мирян. Данный опрос проводился в самых разных храмах Москвы с благословения их настоятелей в течение примерно 3-х недель (хотя указание срока в этом исследовании не имеет существенного значения, поскольку исследуется явление, не подверженное случайным легким колебаниям). Анализ анкет содержится в социологической части работы, в которой сделан естественный акцент на практическую сторону проблемы. Было также проведено интервью со священником, который занимается переводами богослужебных текстов на русский язык с церковнославянского и греческого; оно помещено в конце работы. Теоретическую часть работы я посвятила апологии литургической реформы, обоснованию ее острой востребованности сегодня. Проблему я рассматриваю с исторической, богословской и практической точек зрения в виде моего личного вклада в дискуссию сторонников и противников богослужебных перемен. В работе сделан акцент на 2-х аспектах литургической реформы, которая была поставлена на повестку дня с конца синодального периода, но в силу исторических обстоятельств и других причин эта повестка до сих пор соборно не решена, хотя актуальность ее с тех пор многократно возросла. Это аспекты богослужебного языка и воссоединения разрывов литургического чина (т.е. гласного – слышного всем – чтения т.н. «тайных» молитв), которые мне представляются наиболее важными для полноты понимания и участия в богослужении мирян.

Эта проблема с момента ее актуализации предреволюционным священством всегда была остро дискутируема в Церкви, но предреволюционное поколение смогло решить ее конструктивным компромиссом в духе любви и на благо Церкви. К сожалению, этот компромисс не был реализован по известным историческим обстоятельствам; а в постперестроечное время, когда проблема естественным образом актуализировалась вновь, церковное сознание, в течение длительного времени бывшее пережатым на любые живые проявления, оказалось неспособным к конструктивному диалогу: дискуссия стала просто зажиматься жестким консерватизмом, часто при агрессивности клира по отношению к любым «новшествам». Такими «новшествами» в данном случае и были гласное чтение т.н. «тайных» молитв и русские переводы богослужебных текстов. Но как раз эти «новшества» – совместная соборная молитва (литургия как общее дело) и живые богослужебные языки – являлись подлинной нормой раннехристианской Церкви до прорастания в ней имперских плевелов. А то, что сегодня считается у нас нормой и незыблемой традицией, возникло как раз как сорняк, заполонивший благородную грядку и сделавший изначальное благородное растение другого семени и корня (Божиего, в противовес имперскому) невидимым.

Результат этих имперских плевелов, проявившийся, в частности, в моем исследовании, оказался очень печальным и симптоматичным и был бы шокирующим, если бы не был и без того ясен и полностью предсказуем. А именно: подавляющее большинство наших прихожан-мирян (значительно более 90%) не воспринимает и не понимает словесного содержания богослужения, и этим не обеспокоены ни они сами, ни священство. Наиболее активные и постоянные прихожане знают отдельные главные постоянные богослужебные молитвословия, но, как показал опрос, это совершенно не значит, что все они глубоко проникают в их смысл, и что смысл глубоко проникает в них. Вне полноты восприятия оказываются все переменные молитвословия, но самое непростительное – слово Священного Писания. Если при чтении Евангелия многие стоящие в храме миряне (хотя полагаю, что не большинство) еще понимают общий смысл отрывка, то Апостол и паримии практически полностью оказываются вне богослужебного восприятия – это лишь время для главопреклонного стояния и наслаждения распевным речитативом и финальным взыгранием голоса протодьякона или чтеца. Хотя когда Евангелие читается лицом к престолу в алтаре, то и оно оказывается лишь тем же музыкальным звуком, прослушиваемым главопреклонно, в котором с огромным трудом можно уловить отдельные слова. Также и каноны с сопровождающими их молитвословиями, также и стихиры – лишь благочестивый фон для помазания, прикладывания к иконам и каких-то индивидуальных молитв.

Очень символично и симптоматично сегодняшнее положение Священного Писания в нашем богослужении: оно почтено драгоценностями, торжественностью ритуала и звука возглашения, но смысл его остается не воспринятым либо совсем, либо воспринимается в какой-то своей малой части малой частью молящихся, при этом лишь краем их сознания, не проходя в его интимные глубины. И это проявляет уже наличествующее обрядоверие и провоцирует его дальнейшее разрастание.

Проблему можно было бы решить богослужебным употреблением русских переводов хотя бы текстов Писания (даже при плохом чтении и слышании родной язык всегда полнее воспринимается и понимается, нежели отделенный и отстраненный от жизни), работой над осмысленностью чтения (смысловые препинания важнее распевного ритма речитатива и взыграний голоса, которые осмысленное чтение не устраняет, а лишь умеряет и размеряет их), а также современными микрофонами и акустическими системами, позволяющими свободно слышать каждое богослужебное слово в любом месте храма. Эта последняя мера, как чисто внешняя, распространяется более всего, но все равно несопоставимо с нуждой медленно и ограничено.

Однако проблему понимания и участия в богослужении предстоящих в храме мирян невозможно решить только этой внешней мерой, без присоединения к ней внутренних собственно богослужебных мер, и не только 2-х указанных, но и воссоединения богослужебного чина, разделенного на тайные, для священства, и явные, для народа, молитвы. Характерно, что тайно, отделенно от народа – про себя – священник произносит молитвы, аккумулирующие в себе всю суть нашей веры и упования, выраженные в виде прямого обращения к Богу. О существовании таких молитв, заканчивающих каждую ектенью, сопровождающих каждый вход в алтарь Царскими вратами, предваряющих утреню, подавляющее большинство даже не догадывается, а те, кто знает о них, все равно богослужебно остаются полностью вне этих молитв. Большее количество людей знает сегодня о существовании евхаристических «тайных» молитв, но знание о них не означает участия в них; полная невозможность их услышать на богослужении заставляет людей довольствоваться в этот момент индивидуальными молитвами о своем или участием в пении нарочито удлиненных обрывков этих важных и содержательных молитвословий. Почему народ отстранен от участия в этих важнейших молитвах, составляющих культовый центр Нового Завета – вечную актуализацию Сионской горницы, и допущен только до их обрывков, теряющих в своей разорванности полноту смысла? Это подобно своевольному человеческому соштопыванию разодранной в момент смерти Христа завесы, а также кастовой и гностической выделенности посвященных.

Поразительно, что если для установки микрофонов и акустических систем нужны материальные вложения, то для собственно богослужебных мер решения проблемы полноты осознанного участия мирян в богослужении не нужно никаких затрат – только небольшие усилия обновленной организации богослужения с минимальными исправлениями привычного строя. Но при этом микрофоны устанавливаются, а на пути внутренних мер (употребления русских переводов, воссоединения разорванного на части чина, коррекции чтения) постоянно возводятся какие-то непонятные непреодолимые препятствия – какое-то невысказанное табу, иррациональное глухое сопротивление.

Сегодня центр литургии слова – само Слово Божие, Писание – оказывается богослужебно не воспринятым мирянами, а центр литургии верных – Евхаристия – остается для мирян и вовсе недоступной, они исключены из нее и допущены только до периферических обрывков ее содержательных молитв. В обоих случаях Слово Божие удалено от народа: в первом – в Писании – архаичным, мертвым, не воспринимаемым непосредственно языком; во втором – в непосредственном присутствии Слова посреди совершающих Евхаристию – разрывом единства богослужения, отделенностью народа от совершающего Евхаристию собрания «посвященных» в закрытом алтаре. И это глубочайшее выхолащивание христианского богослужения для мирян абсолютно пассивно принимается самими мирянами и упорно отстаивается клиром. Безусловно, все это: и искажение богослужения (его разобщение и выхолащивание), и пассивное принятие этого одними и упорная защита другими – обусловлено масштабными искажениями жизни Церкви, произошедшими в ней в имперскую эпоху ее истории. Эпоха завершена, конфессиональных империй уже нет, но имперские плевелы, глубоко укоренившиеся в Церкви, продолжают питаться от собственно церковной почвы, истощая, ослабляя и искажая внутреннюю церковную жизнь.

В результате, с одной стороны, народ Божий – «царственное священство, люди, взятые в удел» – богослужебно не допущен вполне до своего удела, оставлен снаружи вновь соштопанной епископатом и клиром завесы храма; с другой – огромное словесное богатство богослужения оказывается туне – свечой, поставленной под кроватью, накрытой спудом. Люди не питаются богослужебным словом, а значит, смыслом, либо питаются только крохами, падающими со стола господ (в данном случае клира, который оказывается отделенным господским сословием храма), доходящими до них обрывками фраз, доступными им молитвами и обрывками самых важных молитвословий. Народ довольствуется этими малыми крохами, общей благочестивой благодатной атмосферой храма, исповедальным общением со священником и моментами вещественного восприятия святыни. Это не так мало, но все это в том или ином виде есть во многих религиозных традициях, начиная с язычества. Кардинальное отличие христианства состоит как раз в полноте смысла данного ему Откровения, в том, что животворящее Слово Божие стало посреди него. И поэтому степень приобщения Слову-Христу связана с осмысленной полнотой восприятия Слова Божия в другом более человечески опосредованном виде Писания и богослужения и с осмысленной полнотой соборного священнического человеческого предстояния-благодарения Богу-Отцу, завещанного и возглавляемого Христом.

Богослужебные тексты рождались как молитва, обращенная к Богу из интимных глубин души, и как катехизическое, миссионерское слово научения вере, обращенное к интимным глубинам души другой. Приобщиться к молитвенному опыту и воспринять слово научения в этих интимных глубинах, где слово начинает строить и преображать жизнь, а не остается лишь проходящим эстетическим и этическим впечатлением, возможно только на родном языке и при полноте участия в Литургии. Каждый, имеющий опыт богослужебной полноты, знает, насколько несопоставимо полнее и глубже бывает просвещающее ум и сердце вхождение в богослужение, если человек слышит, понимает и артикулирует каждое слово и полностью включен в литургическое благодарение; тогда он без больших усилий, но с огромной помогающей ему силой восхищается всем своим духовно-плотским составом в молитвенное предстояние Богу. Совсем другим бывает богослужебный  опыт, если человек может участвовать только в периферических по отношению к таинству молитвах, если он внешними знаками измеряет богослужебное время, если с огромным напряжением пытается услышать и различить слова и все равно львиную долю не понимает, если он с тем же напряжением, и всегда проигрывая борьбу, пытается собирать неизбежно и неудержимо рассыпающиеся в таком случае мысли, также как если он в неизбежно дерганом режиме пытается воспроизводить про себя читаемые тайно в алтаре молитвы. Духовный плод подобного богослужения, каким оно является практически для всех наших мирян, минимален: оно не дает ни подлинной глубины молитвы, ни подлинного просвещения и научения ума; такой опыт не дает погрузиться и напитаться богослужением, но зато обязательно дает чувство фарисейского удовлетворения от выполненного религиозного долга.

Надо сказать, что современные светски образованные миряне, безусловно, стремятся осознанно участвовать в богослужении. Об этом неоспоримо свидетельствует тот факт, что когда издаются брошюры с текстами отдельных праздничных служб, то они пользуются огромным спросом, и люди стоят на богослужении с этими книжками. Но стремление понимать с лихвой перекрывается началопослушностью нашего народа, и я бы даже сказала любоначалием, все равно, как его понимать: верхи любят начальствовать, низы любят начальство, т.е. слушаться его. В богослужебной области без всякой инициативы от себя всего ждут от священноначалия: дали текст – спасибо, не дали – не надо. Не понимаешь, не участвуешь, богослужение непонятно и разобщено – значит, так надо, сверху виднее; значит, недостоин, кайся, молись и радуйся, что вообще можно в храм свободно прийти. Это и подобное предлагает клир, а за ним повторяют миряне в качестве оправдания статус-кво привычного богослужения. Но Бог не делает за человека, и бесперспективно прикрывать собственную пассивность отсутствием Божией воли. Пассивность перед насущной необходимостью исправления и оздоровления литургической жизни, проявляемая даже теми, кто понимает проблему, просто поразительна, также как очень печальна охранительная позиция защитников статус-кво. Тем более все это печально, что пришло время вырывать имперские плевелы, уже лишившиеся своей природной почвы и только паразитирующие на теле церковном, время исправлять имперские искажения, и есть все возможности их исправить. Эту пассивность я могу объяснить только глубоким клерикальным разобщением единства Церкви – епископата и церковного народа, клира и мирян, которое является плевелом того же чуждого – имперского – корня, расторгающего изнутри церковную жизнь. Каждая группа пребывает в своей сословной замкнутости с предписанными ей функциями; и в этом в Церкви продолжается средневековье, но время уже давно и принципиально другое. При таком разобщении инициатива снизу и взаимное слышание, а не одностороннее послушание-подчинение, оказываются просто непонятными и невозможными, а инициатива с советских времен еще и подозрительной и наказуемой.

Все поднятые здесь вопросы литургической реформы: ее исторически созревшей необходимости, языка богослужения, разобщенности богослужения, а также пассивности клира и мирян я разбираю с доступной мне полнотой аргументации в основной части работы, в ее теоретической и практической (социологической) главах со своими акцентами.

Теоретическая часть

Приходится признать, что русскому языку и литургическим реформам сильно «не повезло» в истории Русской Церкви, поскольку всякий раз, когда они самой жизнью выводились на передний план церковной повестки, они были компрометированы чуждыми вторжениями, догматическими и каноническими искажениями...

Продолжение см. тут