«Боярыня Морозова» Василия Сурикова, как и сам Русский раскол XVII века, разделили зрителей выставки Товарищества передвижников 1887 года на два непримиримых лагеря.
«Боярыня Морозова» Василия Сурикова, как и сам Русский раскол XVII века, разделили зрителей выставки Товарищества передвижников 1887 года на два непримиримых лагеря. Одни ругали художника за историческую недостоверность и технические огрехи, другие же видели в «Морозовой» лучшую картину на сюжеты русской истории.
Не успел Василий Суриков переступить порог особняка Нарышкиных на Сергиевской улице в Петербурге, где открывалась XV выставка художников-передвижников, как на него набросился маститый критик Владимир Стасов.
– Голубчик! – закричал Стасов, огромными руками-лапищами заключив художника в объятия. – Гений! Если б вы только знали, что вы со мной сделали!
– Что? – оторопел от такого обращения Суриков, не зная, что и сказать: не зря едкой желчи критика побаивался весь художественный мир Петербурга.
– Ваше творение! Это же такой громадный шаг вперёд! Вы написали величайшую картину – первую из всех наших картин на сюжеты из русской истории. Выше и дальше вашей «Боярыни» наше искусство и не ходило ещё!
– Да что вы, право, так меня восхваляете, – покраснел от смущения Суриков. – Здесь немало и других работ хороших… Вот, сам Поленов свою «Грешницу» представляет…
– Да что вы всё про своего Поленова заладили! – закричал на весь зал Стасов. – Merde он написал, а не картину!
– Тише! Услышат ведь!..
– Да и чёрт с ними, пусть слышит, – махнул рукой Стасов на проходившего мимо нервного Поленова с бокалом шампанского. – Но при первом же взгляде на ваше творение я был поражён до самой глубины души. И, голубчик, вы уж поверьте мне, такое впечатление производили на меня очень-очень немногие русские картины – может быть, одна или две…
Суриков потрясённо молчал, ожидая скандала. Но даже ревнивец Поленов в тот день молча признал превосходство творения Сурикова. Позже на правах старшего товарища Поленов даже посоветовал:
– Теперь вам ещё нужно декабристов написать…
Совет был c некоторой долей иезуитства: при Александре III вспоминать о восстании 1825 года было не принято.
Но Суриков вежливо отказался:
– Меня больше своё интересует, наша история…
* * *
Много лет спустя Суриков рассказывал писателю Волошину, что на создание картины «Боярыня Морозова» его вдохновила огромная чёрная как смоль ворона:
– Как-то раз ворону на снегу увидал… Сидит ворона на снегу и крыло отставила, чёрным пятном на белом сидит. Так вот эту ворону я много лет забыть не мог. Закроешь глаза – ворона на снегу сидит… Вылитая боярыня Морозова.
Символист Максимилиан Волошин был в восторге: вот это игра образов! Вот это символ!
Правда, поэт упустил одну важную деталь. Чтобы увидеть в вороне трагический образ боярыни Морозовой, сначала нужно было узнать, кто она такая.
Это сейчас все знают боярыню Морозову по картине Сурикова, а вот до Сурикова имя опальной хозяйки Москвы, ставшей для многих поколений староверов-раскольников символом несгибаемой духовной борьбы, было если не под запретом, то прочно предано забвению.
Но вот Суриков с самого раннего детства читал древние староверческие книги о подвиге Феодосии Прокопьевны Морозовой. Да он и сам вышел из староверов – так, для портрета Морозовой ему позировала тетка Евдокия Васильевна Торгошина, которую в его родной станице Торгошино считали настоящей подвижницей старой веры.
А ещё Суриков, обладавший от природы удивительным чутьём подмечать самые важные детали, прекрасно видел, что ни одно религиозное меньшинство России не подвергалось таким ожесточённым преследованиям, как русские старообрядцы. Лютеране и католики, иудеи и мусульмане имели совершенно официально свои храмы, церковную организацию, иерархию, печатали свои книги, беспрепятственно отправляли свои службы, часто имели свои приходские школы для обучения молодёжи. Но всё это было официально запрещено самой духовно-консервативной части основного населения России – великороссам-старообрядцам. Они не имели ни храмов, ни церковной организации, ни своего священства, а когда они его с великим трудом восстановили в середине XIX века, то на священников старообрядческой церкви обрушилась новая волна гонений. Старообрядцам запрещались крестные ходы, колокола, открытая проповедь, книгопечатание.
Уничтожились и старообрядческие храмы. Так, ещё при Николае I были уничтожены старообрядческие центры в Петербурге и в Москве, в частности, были закрыты Выгорецкий монастырь, Рогожские и Преображенское «кладбища» – так назывались подпольные монастыри.
Более того, ни одна церковь в России не подвергалась и столь яростной клеветнической кампании. Старообрядцев представляли упорными фанатиками, угрюмыми сектантами, целиком отвергавшими достижения культуры и науки, умалчивая о том, что уже при Петре Великом вождь старообрядцев Андрей Денисов пошел в Киев учиться диалектике и риторике у Феофана Прокоповича, а затем обучал других старообрядцев по учебнику каталанского философа Раймонда Луллия. Старообрядцы не отвергали и светской европейской культуры, часто посылая своих детей учиться в Англию и Германию. Позже эти отпрыски, впитавшие в себя передовые технические идеи, становились основателями ведущих промышленных мануфактур.
Но, несмотря на все преследования, старообрядчество не умирало, оставаясь в течение десятилетий своего рода духовным подпольем. Более того, старообрядческая церковь даже росла за счет великорусского населения провинциальных губерний Российской империи. Писатель и этнограф Павел Мельников-Печерский в 1860 году считал, что в середине XIX века примерно шестая часть всего православного населения России принадлежала к старообрядцам. Но самое главное, что старообрядческие общины стали появляться не только на Урале и в Сибири, но и в Москве и Петербурге, где династии купцов-старообрядцев – Морозовы, Мамонтовы, Рябушинские, Носовы, Хлудовы – взяли по свой контроль целые отрасли промышленности. И совсем не случайно, что именно миллионщики-старообрядцы чаще всего становились спонсорами различных революционных организаций, обещавших покончить с властью, веками преследовавшей их. Недаром в 1905 году старообрядцы так приветствовали либеральные реформы и введение парламента в России – они верили, что Государственная Дума станет продолжением земских соборов и обеспечит им свободу веры.
Но Суриков ещё до всякой революции видел, как последствия Раскола – словно гангрена – разъедают тело российского общества. Он знал настроения народа и прекрасно понимал, что ставка монархии на какого-то выдуманного консервативного «мужичка» из народа абсолютно беспочвенна.
Разумеется, это видел не только Суриков, но и сами представители государственной власти, сделавшие несколько попыток успокоить раскольников. Так, сразу по восшествии на престол Александра II Освободителя прекратились все гонения на старообрядцев. Власти не стали препятствовать и появлению «славянофилов» – это была первая робкая попытка воссоздания подлинной русской церковной культуры. Теории славянофилов о государстве, о роли общины в жизни церкви, о необходимости соборного начала в жизни и в церкви, в конце концов, их скептицизм по отношению к секуляризованной «европейской» культуре, а самое главное – их отношение к монархической власти – все это было необычайно близко к позициям староверческой церкви. «Никакого главы Церкви ни духовного, ни светского мы не признаем, – писал лидер славянофилов Алексей Хомяков. – Христос её глава, и другого она не знает…» Думаю, под этими словами подписался бы и сам протопоп Аввакум.
В 1883 году, впервые за двести с лишком лет, власти с опаской разрешили староверам поступать на государственную службу – правда, в районах, где жили сами староверы, иначе сыскать чиновников на службу в земствах было крайне затруднительно.
Наконец, в 1886 году было издано «Изъяснение» Святейшего Синода о том, что якобы анафему в XVII веке наложили вовсе не на всех православных, крестящихся двоеперстно, а только лишь на вождей раскола, проявивших противление Церкви.
Именно двоеперстие и является центром всей картины Сурикова: сидящая в санях Морозова, подняв над толпой руку со сложенным двоеперстно крестным знамением, словно рассекла московский народ надвое. Справа остались монахини, юродивые и замершие от грядущего ужаса слуги, слева – глумливые зеваки.
Но в том-то и дело, что, замышляя картину, Суриков хотел показать самое начало Раскола, для которого количество сложенных для крестного знамения пальцев не имело никакого значения.
* * *
Феодосия Прокопьевна Морозова – в девичестве Соковнина – была не просто боярыней. Она была самой богатой женщиной тогдашней Москвы и дальней родственницей самого царя.
Родилась она в семье знатного боярина Прокопия Фёдоровича Соковнина, который долгое время был воеводой в Енисейске и не раз ходил походы на восток для вразумления непокорных бурят, тунгусов и якутов, не желавших платить налоги белому царю. Позже он вернулся в Москву, где строил стены Белого города, располагавшиеся на месте нынешнего Бульварного кольца, был пожалован в окольничие, то есть в ближайшие советники государя, которые всегда находятся «около трона». Говоря современным языком, он был руководителем администрации Его Величества.
Его же старшая дочь Феодосия стала ближайшей подругой молодой царицы Марьи Ильиничны Милославской, первой жены царя Алексея Михайловича Романова.
Именно Марья Ильинична и устроила брак 17-летней Феодосии, выдав её в 1650 году замуж за своего родственника – боярина Глеба Ивановича Морозова, настоящего олигарха того времени.
В принципе, начиная ещё со времен правления Ивана III – деда Грозного – представители рода Морозовых всегда были «при царях». Но подлинное возвышение Морозовых началось именно в начале правления династии Романовых, когда братья Борис и Глеб Морозовы были назначены спальниками своего сверстника Михаила Фёдоровича – первого царя из династии Романовых (спальники – это самые близкие придворные, служившие в царской спальне, то есть имевшие неограниченный «доступ к телу»). Именно братьям Морозовым Михаил Романов и доверил воспитание своих сыновей: старший Борис стал пестовать старшего Алексея, а младший Глеб – младшего Ивана.
К сожалению, карьера Глеба Ивановича в качестве «пестуна»-воспитателя была недолгой: в возрасте пяти лет маленький Иван Романов скончался от болезни. Тогда Глеб Морозов был отправлен воеводой в Переславль-Залесский, затем – в Новгород Великий и Казань, где на торговле хлебом он заработал огромное состояние.
Зато Борис Иванович Морозов стал по-настоящему незаменимым человеком при дворе. Когда в 1645 году 17-летний Алексей после смерти отца венчался на царство, именно Борис стал фактическим правителем России: юный царь только подписывал бумаги, которые приносил ему «пестун», пользовавшийся неограниченным доверием.
Борис Морозов выбрал для своего воспитанника и невесту. Вообще-то сам Алексей Михайлович хотел жениться на юной Евфимии, дочери боярина Фёдора Всеволожского, но в результате интриг Морозова этот брак был расстроен. Вместо Евфимии он выбрал в жены Марью Ильиничну, представительницу древнего, но бедного рода Милославских. В женитьбе царя на Милославской у Морозова был свой интерес: вскоре он сам женился на Анне Милославской, младшей сестре царевны, став таким образом царским свояком.
В ответ разъярённые бояре из клана Всеволжских устроили в Москве так называемый Соляной бунт, намереваясь убить и Морозова, и Милославских. Бунт был усмирён царскими стрельцами, хотя для спасения любимого боярина от гнева москвичей царю пришлось отправить Морозова в ссылку в Кирилло-Белозерский монастырь.
Через несколько месяцев царский «пестун» вернулся в Москву, но прежнее влияние на царя восстановить было уже не так просто. Поэтому Морозов и приложил все силы, чтобы породниться с новым царским окольничим Прокопием Соковниным. И уговорил царицу Марью Ильиничну устроить брак молодой Феодосии Прокопьевны Соковниной и своего младшего брата Глеба Ивановича, первый брак которого (он был женат на княжне Авдотье Сицкой) оказался бездетным.
Впрочем, бездетным оказался и брак самого Бориса Ивановича, так что боярыня Феодосия Морозова, которая вскоре после свадьбы родила сына Ивана, стала наследницей огромного состояния братьев Морозовых (старший Борис Морозов умер в 1661 году, младший Фёдор – через год).
И это было не просто состояние. По росписи она владела 10 тысячами крестьянских дворов – подобного богатства не было ни у кого из бояр, кроме, может быть, Строгановых. Для своей супруги Глеб Иванович построил роскошный дворец в подмосковном селе Зюзино.
Протопоп Аввакум, не раз гостивший в её усадьбе, вспоминал, что её дом был выстроен на европейский манер, полы были выложены белым и чёрным мрамором – на манер шахматной доски, а во дворе разгуливали павлины. Вокруг дворца располагался огромный парк-сад с фонтанами – наверное, первый в России.
Вся Москва знала когда Морозова приезжала во дворец к царице – ездила она в огромной карете, отделанной золотом и серебром, запряжённой шестью парами лошадей. Кортеж боярыни состоял из двух десятков карет – с вооруженными охранниками, слугами, поварами и няньками. Часто число сопровождающих Морозову слуг доходило до сотни человек, а в её дворце жило не менее трёх сотен слуг и дворовых людей.
Впереди же кареты на вороных лошадях ехали десятка два вооружённых стрельцов – дюжие молодцы в алых кафтанах с золотыми петлицами да с кожаными плётками-семихвостками.
– Расступись! – кричали стрельцы. – Прочь с дороги, смерды, когда боярыня едет!
Собственно, Морозова и была одним из столпов клана Милославских. Её младшая сестра Евдокия была замужем за князем Петром Урусовым, который был троюродным братом царя и прославился при подавлении восстания атамана Разина.
Младшие братья – Фёдор и Алексей Соковнины – также командовали в Москве стрелецкими полками. Противостоять такой силище не мог никто.
Почему же Феодосия Прокопьевна Морозова, которой в те годы не исполнилось ещё и 37 лет, вдруг решила оставить всё и стала не просто покровительницей раскольников, но и тайной монахиней Феодорой?
* * *
В 1669 году во время тяжёлых родов умирает царица Марья Ильинична Милославская (умерла и её новорожденная дочь Евдокия, пережившая мать всего на два дня).
Два года царь ходил в трауре, а потом решил жениться вновь.
И здесь свою интригу провернул боярин Артамон Матвеев – близкий друг детства государя, с которым они вместе воспитывались при дворе. Когда Алексея Михайловича короновали на царствие, он сделал Артамона Матвеева стрелецким полковником. Позже тот воевал в Малороссии и Прибалтике, а также от имени царя Алексея вёл переговоры со своенравными гетманами о заключении «вечного союза» Украины и России. После возвращения в Москву он стал министром иностранных дел, то есть главой Посольского приказа.
И, конечно, он не упустил случая укрепить своё положение при дворе, познакомив царя со своей юной родственницей Натальей Нарышкиной, которая на правах воспитанницы-приживалки жила в тереме Матвеева.
Царь влюбился без памяти, и в январе 1671 года Нарышкина стала царицей.
Это событие стало, по сути, дворцовым переворотом: вместо боярского клана Милославских власть и силу в стране стал прибирать к рукам клан Нарышкиных.
Впрочем, в действительности Нарышкины, происходившие от крымского воеводы Кубрата по прозвищу Нарыш, перешедшего в середине XV века на сторону Москвы, были весьма малочисленным семейством, чтобы всерьёз рассчитывать на передел власти в Москве. В действительности за новым боярским кланом стоял сам Артамон Матвеев, который, в свою очередь, опирался на преданных друзей по службе в Малороссии.
Но для Феодосии Морозовой такое развитие событий было совершенно не по душе.
Масла в огонь подлил и отказ Морозовой приехать в Москву на царскую свадьбу. Несмотря на все царские увещевания, она ответила твёрдым, но вежливым отказом, сославшись на болезнь: «Ноги ми зело прискорбны, и не могу ни ходити, ни стояти».
Естественно, при дворе заметили вызывающее отсутствие Морозовой.
Возможно, именно в этот момент Феодосия Прокопьевна и подписала себе смертный приговор: хитрый интриган Матвеев расценил отказ Феодосии Прокопьевны присутствовать на торжестве как личное оскорбление, как демонстративное нежелание Милославских покориться воле новых господ. А раз так, то лидер Милославских должна быть уничтожена!
Причём уничтожена не просто так, но под каким-то благовидным предлогом: например, как ведьма или колдунья. Или как пособница мятежного протопопа Аввакума.
* * *
С Аввакумом Петровым Феодосию Прокопьевну познакомила сама царица Марья Ильинична. Правда, в ту пору будущий духовный лидер старообрядцев считался прогрессивным священником-реформатором, лучшим другом будущего патриарха Никона и горячим сторонником изменения церковных уставов.
Продолжение см. тут