Умение черпать счастье. «Можно ли коротко обозначить причины столь высокого статуса японской нации?»

Разговор о японской культуре одеваться начался 10 марта, за день до землетрясения и цунами, а завершился 15 марта, когда кризис в Японии был в разгаре.

Разговор о японской культуре одеваться начался 10 марта, за день до землетрясения и цунами, а завершился 15 марта, когда кризис в Японии был в разгаре.

Перепалки философов «Частный корреспондент» снова подсмотрел на сайте проекта Drugie.ru.

В Токио умеют одеваться, а у нас нет. В Токио носят вещи легко и почти безалаберно — ну, в смысле внешне, хотя за этим видны продуманность и вкус. А у нас запор воображения, который равно отражается и в выражении лица, и в манере одеваться. Почему так? Конечно, это свобода и талант счастья, которыми вообще отличается Япония. Но отчасти их умение — плод долгих репетиций и обучения, как в любом искусстве.

Включишь NHK — наткнёшься на передачку, где учат одеваться в самых разных стилях и самых разных людей, включая гайкокудзинов. Этому уделяется очень много внимания. Как одеваться? Ответы постоянно перед глазами. Об этом всё время судачат, друг у друга выглядывая всякие мелкие изобретения. И так с детского сада. В результате в голове у японского школьника цветной салат: накрошено много чего всякого, но общее впечатление структурированное и цельное. Можно одеться миллионом способов, и ясно, где и как это сделать, и заодно понятно, что за образ в результате построится. За каждым образом закреплён тут же считываемый культурный штрихкод. Плюс безграничные возможности комбинаторики, которые приветствуются. Итог — каждый одет по-своему и, как правило, со вкусом. И совершенно невозможно этому подражать, не имея за плечами сравнимого опыта наблюдений и сердца радостных замет на темы одежды. И, кстати, разговор вовсе не об экстремальной моде, а просто об улицах в пределах кольцевой линии Яманотэ.

Российский образованный человек, пожалуй, тут вдумчиво спросит: а не объясняется ли такой лихорадочный поиск индивидуальности в одежде полным отсутствием индивидуальности внутри? На мой взгляд, не объясняется. Так же как наша принуждённость и томительная монотонность в одежде не объясняется присутствием выдающейся личности в каждом гражданине.

Алексей Филин:
А мне разные интеллектуалы в Европе говорили, что, по их понятиям, уделять большое внимание одежде — это признак варварства. В качестве аргумента они приводили Англию, где за одеждой почти не следят, поэтому англичане более продвинутые, чем французы, ну и, разумеется, итальянцы. Но в Европе это позиция — не обращать внимания на одежду.

Вот, кстати, забавный эпизод из Дюссельдорфа, где находится одна из самых больших японских диаспор в Европе. В магазине «Луи Вуиттон» была колоссальная очередь из японцев, которые сгребали женские сумочки. Отчасти это объяснялось синдром подорожавшей иены, но, согласитесь, о вкусе тоже не говорит. Вообще ведь все эти брендовые европейские магазины рассчитаны на Восточную Европу и Азию, европейский интеллектуал пойдёт скорее на барахолку. В отличие от европейцев, русские стремятся хорошо одеться, но получается плохо. Действительно, почему?

Гагарин:
Блажен тот, кто с детства, без мытарств, понял, что главное — look, облик. Текстиль здесь вторичен, первична наружность. Однако, раз мы въехали в Японский кейс без обобщающей предмет преамбулы, останусь в... пределах чтимого Н.К. Яманотэ, иными словами, в пределах Другого. Как бы нам разобраться в том, что они ищут и находят? Индивидуальность или новую коллективность, сопричастность? Каково соотношение игры в бренды/значения и поиск стиля как достойного цветового пятна и пропорций? В каком отношении хорош диктат вкуса (не потреб модели, а именно вкуса), когда ты — это то, что ты любишь, или ты — это то, что ты есть. При какой из крайностей быстрее скажешь — мне скучно, бес?

Кавабари Нагаису:
У нас принято понимать манеру одеваться через «самовыражение». Настолько принято, что эта очевидность прямо-таки репрессивна. «Ну и что ты этим хочешь сказать?» То есть одежду понимают по аналогии со словом. Вот, мол, человек живёт в своём внутреннем мире, а вот он начинает выражаться, и одним из производимых им высказываний о себе является одежда. Непререкаемо.

В этой унылой парадигме и рождается мрачная монотонность российской манеры одеваться. Потому что же такого можно «выразить» у нас внутри? «Внутренний мир» — довольно сумрачная типовая комнатушка. Это хотя и реальность, но бедная и серая, составленная из текущих, как лужа, мыслей ни о чём или о том, что пережёвывается изо дня в день, всё это перемешано с повторяющимися как заведённые эмоциями, воспоминаниями и вечно похожим на недопроявленную фотографию воображением.

Настоящая действительность уж побогаче «внутреннего мира» — она не в кружочке я, а в бесконечном и цветном шаре всего на свете. И одежду, которую мы на себя натягиваем, можно понимать как примеривание мира, в смысле ещё одного эксперимента по проецированию на себя одной из цветных пропорций действительности. Вовсе при этом не выражая «себя», в котором нечего выражать, а вливаясь в настоящий большой мир.

Бабочки ведь и не думают выражать себя. Или пионы. Они просто часть мирового свечения и сверкания. В общем, одежда может пониматься как способ зачерпнуть из мира счастья и напиться. В России это не принято.

Гагарин:
К вопросу умений. Ждём тем: не умеем строить, не умеем создавать нацкухню, не умеем отдыхать («не селите в отель с соотечественниками»). Не тема, а чернозём-гумус!

Кавабари Нагаису:
Гагарин, можно сказать проще: русские не умеют практически ничего. Умение нам заменяет хитрожопая смётка. Если нет и её — то гениальность натуры. У русских нечему учиться — обратной стороной этого дела является то историческое обстоятельство, что русские вечно чему-нибудь у кого-нибудь учатся. Вот, к примеру, у токийцев москвичам можно поучиться одеваться. Если есть желание. Но, независимо от наличия желания и длительности обучения, ничего не выйдет. Учиться — значит подражать. А дело в свободном и легкомысленном изобретении. Хотя, если вспомнить, и у русских есть к нему задатки. Я имею в виду враньё. Ведь враньё и есть свободное и легкомысленное изобретение. Перевести наше русское враньё в цвета и формы одежды — и выйдет то, что надо!

Serb:
У нас всё несколько иначе! Больше того, за последние годы возникла очень сильная регионализация моды. В каждом регионе появляются свои стили. И это было бы неплохо… Но это скорее не стиль, а как в средневековье — некое отличие своих от чужих.

Мода существует у нас, как правило, как ЖЕНСКАЯ мода. Парни стали усреднённого стиля — «за фабричной заставой» начала 21 века… В Туле, например, девушки недавно, а может, и сейчас носят береты… Какой-то отзвук 30-х годов. В Самаре девушки в зависимости от материального и социального статуса носят из песца шапку, воротник, а если уж совсем круто, то и шубу песцовую. В Смоленске, откуда я только что вернулся, всё по-другому. Уже несколько лет там держится особый стиль. Девушки даже в мороз носят юбки, которые заканчиваются там, где начинаются трусы. И не только девушки, но и женщины среднего возраста.

Это, конечно, поражает. Разбитые, нечищеные тротуары. Снег. Холод. И голые ноги в капроновых колготках на высоких шпильках. Я всё время пытался не упасть на скользком тротуаре и всё время ещё отслеживал небо надо мной. Одна из важных задач в Смоленске — не попасть под падающую сосульку. И с ужасом смотрел на быстро перемещающихся девушек на шпильках больше 10 см в чёрных или фиолетовых колготках.

Есть там и второй тип девушек — с увеличенными куртками плечами, в вязаных шапках и джинсах. Когда они идут с подругами, я всё время принимал их за парней. И только ширина бёдер в конце концов ставила всё на место и позволяла определить их пол. Парни не запоминаются. Они просто в сером и незаметны, когда не пьяны.

В Костроме девушки отличаются от смоленских только одной особенностью — они часто и юбки не одевают на полупрозрачные лосины… Попадая туда, по одежде тебя уже определяют — Другой. Чу-жой!

Гагарин:
Нюанс в том, что, в отличие от насквозь лживой Азии, у нас враньё носит деструктивный характер, поскольку обращено на себя.

Кавабари Нагаису:
А откуда у Вас, Гагарин, убеждение о «насквозь лживой Азии»? К Японии, в частности, совсем не подходит. Уклончивость японского языка — это не лживость, а отрицание категоричности в принципе, что является своего рода честностью, так как исходит из признания изменчивости и является данью вежливости по отношению к собеседнику, потому что человек, которому отказали, считался «потерявшим лицо» независимо от того, в чём именно отказано. Японцы, вместо того чтобы врать, предпочитают вообще ничего не сказать.

Врать в лицо они не умеют. Кстати, вот то, чего не умеют японцы. И вот то, что не появится под рубрикой «Не умеем...», когда мы говорим о себе. Русские Сусанины, пишущие о себе «не умеем врать», — это уже прямо Хармс какой-то. Ну и наконец, сами себе о себе мы приврать любим, но и излагать события, несколько их приукрашивая, — с этим мы тоже неплохо справляемся.

Гагарин:
Мы не берём буколические деревеньки, где мифические культурные хромосомы Конфуция будто бы живут в народе. В интеракциях с белым незнакомцем 9 из 10 азиатов (индусов, тайцев, китайцев) стремятся к обману. Это, может, и первичный пласт их личной реальности, но его мы, в соответствии с добрыми традициями не делить на внешнее и внутреннее, относим к составляющей личности. Когда его вытащишь из ритуала и большой семьи окружения, то сразу начинается история про мальчика и волка. В этом смысле не культура сильнее и шире этики, а этика обнаруживает границы культуры, меряет их. Поэтому японцев мы имеем право судить по всей строгости христианской морали.

Кавабари Нагаису:
Конфуций никогда не имел в виду всякую базарную сяо жень — в конфуцианской культуре фигурируют отдельные воспитанные индивидуумы, но ладно, это идеал и всё такое. Но Вы говорите о «суде над японцами по нормам христианской морали». Ну и тут остаётся высказаться прямо и просто: мне кажется, что по чистоте отношения к жизни (включая сюда и отвращение ко лжи) японская нация выше любого из христианских народов.

Алексей Филин:
Можно ли коротко обозначить причины столь высокого статуса японской нации?

Кавабари Нагаису:
Чистота — как ключевое ощущение и потребность культуры Японии. Я думаю, это.

ковылин:
На фоне катастрофы в Японии, возможно, холодно и отстранённо смотрится наше обсуждение японской эстетики. Но как раз через такой разговор проникаешься особым сочувствием к тому, что происходит там сегодня. Эстетика, красота, форма сближают больше, чем дежурные фразы сожаления. Мостик понимания часто возникает в разговоре о частном.

Гагарин:
Я встал сегодня с чувством, что Япония обречена. А ведь это означает, что мир потеряет Последнего императора.

ковылин:
Чувство, по всей видимости, было вызвано передовыми технологиями передачи видеосигнала в Японии. Вряд ли Вы думали об обречённости Индонезии. Яркая картинка не доходила в таком качестве.

Кавабари Нагаису:
Видимо, в свете последних событий манера одеваться, принятая в пределах Яманотэ (то есть кольцевой линии токийского JR), отступит на второй план и уступит более сдержанной и практичной манере одеваться, принятой в основном подальше от Сибуя, Икэбукуро и Синдзюку. Но как только отступят непосредственная опасность и горькие воспоминания, японцы опять станут частью яркого мира — одеваясь в цвета прибоя, бамбука и неона. Потому что мир — это сила и радость, во всяком случае пока он по-прежнему разбухает, не имея ничего сильнее себя.

Юрий Балушкин:
Ваши последние слова, Кавабари (о набухании мира), в свете последних событий в Японии заставили вспомнить грустную строчку Пауля Целана: «Тепло становится на свете, и мёртвые набухают и расцветают».