Наследство греха и прощения

Рассуждая о нравственной связи между поколениями, мы неизбежно встаем перед вопросом: есть ли у нас право судить прошлое? Существует несколько ответов: можно закрыть глаза на преступления отцов, можно, видя их несовершенство, быть уверенным, что в целом народ ошибаться не может... Есть и третья возможность, которую открывает перед нами вера в распятого Христа.

Рассуждая о нравственной связи между поколениями, мы неизбежно встаем перед вопросом: есть ли у нас право судить прошлое? Существует несколько ответов: можно закрыть глаза на преступления отцов, можно, видя их несовершенство, быть уверенным, что в целом народ ошибаться не может... Есть и третья возможность, которую открывает перед нами вера в распятого Христа.

Суд истории

В минувшем году мне пришлось участвовать в интересной интернет-беседе, связанной с заметкой московского философа Андрея Ашкерова «Религия злопамятства». Он рассуждал о том, как самоутверждается позднесоветский и современный интеллектуал (например, шестидесятник). Позиция которого зачастую сводится к осуждению прошлого, прежде всего — советского. Но дело не столько в самом осуждении, сколько в пассивном принятии исторически сложившегося этического выбора. Дескать, что поделать, раз столько «наворотили» наши отцы и деды, нам остается лишь укоризненно качать головой по этому поводу. Но ведь этика, развивает свою мысль Ашкеров, это не набор догматизированных истин, а то, что рождается здесь и сейчас, когда каждый из нас встает перед нравственной дилеммой.

У меня после прочтения заметки возник вопрос (прямо на него Ашкеров не отвечает): допустимо ли вообще этическое суждение о прошлом? Если этика — только мой личный выбор между добром и злом, то возможность оценивать чужие поступки для меня закрыта. И уж тем более я не имею никакого права осуждать предков, хотя они надругались над Церковью и своей культурой, создав режим, их самих уничтожавший. Это был их выбор, личные мотивы и объективные причины которого непроницаемы для нашего понимания.

Казалось бы, эта точка зрения («не осуждай») вполне христианская. "Неизвинителен ты, всякий человек, судящий другого«— говорит апостол Павел (Рим. 2, 1). Максим Исповедник, комментируя эти слова, вторит апостолу: «Люди, оставя плакаться о своих грехах, взяли суд из рук Сына, и сами, как бы безгрешные, судят и осуждают друг друга? Небо ужасается сему, и земля трепещет; а они не стыдятся бесчувственные!» (Сотницы о любви 3, 54). Отцы и деды беззащитны перед нашими обвинениями, поэтому еще более «неизвинительно» делать их объектом нашего морализаторства.

Но не так все просто. На мой взгляд, апостол Павел и Андрей Ашкеров — не единомышленники. Нравственные правила, конечно,— это не раз и навсегда принятые догмы, но они и не рождаются заново в момент совершения каждого конкретного поступка. В том и величие христианства, что оно совмещает в себе противоположности догматизма и личного выбора: истина одна, но она пребывает не на небе, а в сердце, и потому каждый раз может быть принята или отвергнута.

Наши предки едины с нами, потому мы и можем судить их, но при этом должны осознавать, что мы делим с ними не только исторический кров, но и скамью подсудимых. Ведь и приведенная выше апостольская цитата заканчивается словами: " ... ибо тем же судом, каким судишь другого, осуждаешь себя«. 

Кого десталинизируем?

В последнее время много стали говорить о «десталинизации» общественного сознания. Неважно, чем обусловлен такой поворот в государственной пропаганде. Важно, что он предполагает вынесение морально-правового вердикта над целой эпохой русской истории. Сталин ведь правил не в пустоте, у него были подчиненные, а у этих подчиненных те, кто выполнял их приказы. Если разбираться досконально, едва ли не все граждане, имевшие советский паспорт с 1923 по 1953 годы (кроме новомучеников и отчаянных диссидентов), оказываются сопричастными сталинским преступлениям. По мнению политолога Георга Габриеляна, грех режима совсем не то же самое, что грех народа, но и жизнь при таком режиме душу не оздоравливает: «В сталинскую эпоху были свои победы. Достигались они зачастую не благодаря, а вопреки власти. Народу приходилось выживать и даже побеждать при самом дурном руководстве, когда иные нации просто исчезли бы. Однако, и при Ленине, и при Сталине, да и позже осуществлялась целенаправленная отрицательная селекция, в результате которой образовалась новая общность — „советский народ“. Ее психическое состояние можно назвать „стокгольмским синдромом“, когда заложник начинает сочувствовать террористам. Некоторые наши соотечественники до сих пор больны душой. И это главная вина Сталина да и всего советского режима». Выходит, что «десталинизация» — это не столько суд над предками, сколько преодоление дурной наследственности, диагноз не прошлому, но настоящему.

Современное общество несет в себе те же изъяны, что и социум сталинского времени. Мы критикуем чиновничество с его равнодушием к народу и стремлением получить «бакшиш» в любой ситуации, где это возможно. Но сакрализация административного ресурса произошла не в 90-е годы, а именно при Сталине, когда бюрократия устранила возможность существования какой-либо другой власти, кроме ее. А крестьянство? Свой выбор в пользу огосударствления земли оно сделало еще в Гражданскую войну, став на сторону большевиков, за что и поплатилось в 30-е годы. Неудивительно, что их потомки не стремятся «вернуть эту землю себе»: их безынициативность — прямое следствие волеизъявления предков. Даже Церковь никак не может преодолеть «сергианского» наследия, ориентируясь скорее на государственную, чем на общественную поддержку... На что ни посмотришь, все какое-то уже не сегодняшнее. Андрей Ашкеров прав: мы живем инерцией выбора, сделанного много лет назад. Может быть, стоит сделать свой выбор?

Оскомина национализма

И все-таки не вполне ясно: что значит судить предков? Ведь речь не идет о чьих-то конкретных родителях, дедах. Когда гражданин государства морализирует прошлое, он судит не человека, а целый народ. Но может ли народ грешить? 

С одной стороны, мы чувствуем, что в XX веке случилось нечто страшное, с трудом поправимое, произошла катастрофа, последствия которой являются не достоянием историков, а повседневной реальностью. Религиозная безграмотность, хамство как неотъемлемая черта межчеловеческих отношений, нарастающая национальная депрессия — это следствия греховных поступков, совершенных конкретными людьми в 1910—30х годах, в период генезиса большевистского режима. «Психосоматическая усталость» нации ощущается всеми: и монархистами, и сталинистами, и либералами. Все ищут виноватых в прошлом и находят их (в зависимости от идеолого-политических предпочтений) в разных периодах истории. Монархисты проклинают большевиков, сталинисты — Хрущева, либералы — то царскую Россию, то Советский Союз. Все чувствуют: что-то не так, но не могут обнаружить, что именно не так, не могут победить это «что-то», грызущее изнутри. От того так бескомпромиссна, жестока и безысходна полемика между этими квазиполитическими группами.

С другой стороны, есть реальность нации, которую составляют разные люди: палачи и жертвы, виновные в этой катастрофе и те, кто всего лишь оказался ее бездеятельным современником. Однако оцениваем-то мы народ в целом. Говорим, что «отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина» (Иер. 31, 29), подразумевая под отцами не своих биологических родителей, а целое поколение, которому мы пришли на смену.

Можно встать на националистическую точку зрения и сказать, что народ не может грешить, не может совершать ошибок. И если отдельные его члены, даже множество их, падают в греховную яму, над-индивидуальная народная воля все равно остается непорочной и правильно действующей. Приверженец националистических взглядов, прекрасно зная о разрушительных шагах Ленина по отношению ко всему тому, что составляло существо русской жизни (вера, сословные традиции, интеллектуальная культура и т.д.), может восхищаться этим политиком, ведь вождя мирового пролетариата поддержало большинство населения. С другой стороны, ни один нынешний националист слова доброго не скажет о Ельцине, хотя последний в свое время и пользовался всенародной любовью. Что ж, Ельцин «обманул народ», говорят националисты (как будто для взрослых людей излишняя доверчивость — не греховное качество). И в той, и в другой ситуации народ предстает в «белых одеждах»: в одном случае как праведный судия, в другом — как невинная жертва. 

Вместо Бога

Национализм — мироощущение, уповающее на национальность как на самостоятельную и непреходящую ценность. Национализм — не борьба за самобытность, так же как борьба за личную независимость — не индивидуализм. По мнению ведущего аналитика Санкт-Петербургского центра изучения современного Ближнего Востока Александра Сотниченко, это мировоззрение «является своего рода религией в секулярном обществе, отказавшемся от Бога в качестве консолидационного фактора. Нация в эпоху Нового времени стала обладать всеми признаками трансцендентного, ей следовало преподносить все личные и коллективные свершения, ей человек был обязан своему развитию, карьере. Ради нации можно было сложить голову на войне. Национализм неравнозначен патриотизму, так как Родина, государство могут не быть национальными, а являться воплощением имперской или религиозной идеи. Важно отметить, что большинство националистических теорий являются как минимум секуляристскими, как максимум — атеистическими. Нация заменяет всеобщего Бога для всех языков. Именно поэтому, кстати, большинство современных русских националистов является язычниками или сторонниками западной секулярной модели развития, из которой религия еще в XIX веке была изгнана на обочину истории».

Однако среди людей религиозных, и христиан в том числе, тоже немало националистов. Можно ли обличать их в духовной неполноценности? Национализм — естественная, хотя и болезненная реакция потомков на грех предков, попытка обосновать идею рода, идею преемственности, поколебленную грехом. Мысль о неподсудности нации не рождается в здоровых, преуспевающих обществах, его почвой становится унижение, которое, в свою очередь, не происходит на пустом месте: у него всегда есть духовные причины (грехи народа).

Единство триумфа или...

Несовершенство националистической логики еще и в отрицании единства народа, распростертого не только в пространстве, на одной территории, но и во времени. Националист все-таки никогда не скажет, что конкретный представитель нации безгрешен. Даже в гитлеровской Германии, помимо «Нюрнбергских законов о гражданстве и расе», был уголовный кодекс, по которому упекали за решетку далеко не только евреев и цыган. Но если нация в целом не отвечает за грех своего представителя, то в чем же ее единство? Неужели только в каком-то абстрактном величии, в маршах и триумфальных речах? Разве брать вину другого человека на себя не есть величайшее из проявлений человеческого духа? «Несообщаемость» ответственности за грех ведет к тому, что на место живой связи между людьми, в которой всегда есть место и любви, и преступлению, приходит пустая абстракция боготворимой нации. Национализм удивительным образом смыкается с индивидуализмом, поскольку точно также отрицает возможность просить прощение за своего собрата и, что важнее всего, за предка, отрицает возможность... молитвы.

Если нет ни общего греха народа, ни общей добродетели, нет и механизма их передачи, наследственность просто не нужна. Получается, если только она не пустая игрушка природы, если в ней есть человеческий смысл, то назначение наследственности в том, чтобы соединять людей в преступлении и покаянии, в молитве и прощении. Если помнить о том, что все, совершенное другим человеком, отражается в каждом из нас, то суд над ним будет не чем-то морально ущербным, а христианской обязанностью, равно как и молитва за этого человека будет всегда и молитвой за себя. И если прошлое народа тревожит нашу совесть, значит, совесть здорова, и не нужно глушить ее транквилизаторами национальной гордости.

А как же быть с личной ответственностью? Наследственная ответственность не означает, что мы виноваты в грехе предка, она только предполагает, что мы имеем возможность исправить его ошибку. Получая в наследство те же качества и попадая в схожие ситуации, мы тем самым не караемся «за грехи предков», а получаем возможность это преодолеть. Но есть еще более глубокая общность между людьми, кроме наследственно передающихся греховных наклонностей. Это общность природы. Наши отношения с предками — образ свершившегося на Голгофе. Мы несем ответственность за то, что лично не совершали, как и Спаситель, вовсе не имевший греха, разрушил саму его основу.