Новая датировка Софии Киевской: конструктивная критика или профанация концепции?

Эта статья является ответом на помещенную в журнале «Российская археология» публикацию Е.И. Архиповой и А.П. Толочко, посвященную критике нашей гипотезы относительно новой датировки Софийского собора в Киеве (Архипова, Толочко, 2011. С. 120-129). 

Эта статья является ответом на помещенную в журнале «Российская археология» публикацию Е.И. Архиповой и А.П. Толочко, посвященную критике нашей гипотезы относительно новой датировки Софийского собора в Киеве (Архипова, Толочко, 2011. С. 120-129). Их критическая статья вызвана празднованием в 2011 г. 1000-летия основания Софийского собора в Киеве, которое было проведено по решению 35-й сессии Генеральной конференции ЮНЕСКО (октябрь 2009 г.) и согласно Указу Президента Украины от 11 июня 2010 г. Составители этих документов основывались не одних лишь «идеях сотрудницы Национального заповедника «София Киевская» Надежды Николаевны Никитенко», как уверяют Е.И. Архипова и А.П. Толочко, а на конкретных результатах новейших исследований, проведенных его учеными, в группу которых, кроме Н.Н. Никитенко, вошли также В.В. Корниенко и Т.Н. Рясная. К сожалению, развернувшаяся в связи с празднованием юбилея дискуссия вокруг этих результатов, не по нашей вине, прибрела чуждую какой бы то ни было этике тональность.

Наши оппоненты поставили своей целью «представить основные положения гипотезы Никитенко и возможные ей возражения». Мы, в свою очередь, предпримем попытку проанализировать то, насколько основательна и объективна их критика. Сразу же хочется отметить, что в ней превалируют аргументы, представленные ранее в критических публикациях участников собранного нашими оппонентами круглого стола; к его материалам, упоминаемым оппонентами в списке литературы (Заснування…, 2010), они постоянно апеллируют. В ответ на эти материалы нами опубликована специальная книга, в которой внимательно рассмотрены и критически прокомментированы все замечания участников круглого стола, в том числе Е.И. Архиповой и А.П. Толочко (Час заснування…, 2010). Хотя это издание, а соответственно – и наши ответы на критику, известны оппонентам (экземпляры книжки переданы в библиотеки Институтов, в которых они работают, кроме того, с ней можно познакомиться на сайте заповедника nzsk.org.ua), они его даже не упоминают в списке литературы. В рассматриваемой здесь статье оппоненты полностью или частично повторяют свои прежние критические выпады, либо (если последние оказались явно несостоятельными) вовсе опускают их, и лишь в отдельных случаях пополняют свою критику новыми аргументами. Аналогичный подход ранее уже апробирован Е.И. Архиповой и А.П. Толочко (Час заснування…, 2010. С. 10-16, 61-62; Архипова, 2010; Толочко, 2010), впрочем, как и другими участниками упомянутого круглого стола. В препарированной таким образом дискуссии нам и приходится принимать участие.

Пообещав «представить основные положения гипотезы Никитенко», оппоненты прибегли к еще одному ранее испробованному ими приему, который можно назвать сознательной профанацией концепции оппонента. Прием этот стар, как мир: лишенная необходимой аргументации «чужая» точка зрения подается на суд читателю не целостно и концептуально, а поверхностно, в виде коллажа из отдельных вырванных из контекста фрагментов; последние же подвергнуты «редакторской обработке» критиков, не чурающихся куража и подмены понятий. Весь колоссальный массив многолетних разноплановых исследований сводится к некой упрощенной ловко сконструированной схеме, в результате чего изобретается гипотеза «от оппонента», приписываемая противоположной стороне. Хотя, конечно, не исключено, что порой это обусловлено слабым пониманием того или иного дискутируемого аспекта темы, в данном случае очень непростой и разноплановой, требующей углубленного комплексного подхода. 

Обратим внимание и на такой неприглядный момент. Еще в конце 2010 г. мы представили ответы на критику в наш адрес, помещенную в статьях А.П. Толочко и Е.И. Архиповой, опубликованных в «Украинском историческом журнале» (далее – УИЖ), - на эти свои публикации наши оппоненты ссылаются в рассматриваемой статье в «Российской археологии» (Архипова, 2010; Толочко, 2010). Хоть редколлегия УИЖ, в состав которой входит А.П. Толочко, приняла наши ответы к публикации в рамках дискуссии, почти через год они были без всяких объяснений ею отклонены. Но дискуссия не может быть односторонней, иначе она превращается в заурядный погром, а сторона, отказавшаяся от продолжения полемики и тиражирующая свои критические аргументы в разных изданиях, тем самым демонстрирует слабость собственной позиции.

Наши оппоненты, отстаивая традиционный подход к проблеме датировки Софийского собора в Киеве, справедливо говорят об «устоявшемся круге аргументов» участников дискуссии. Этой дискуссии почти 200 лет, и спор обычно шел относительно достоверности одной из двух летописных дат основания собора: 1017 (НПЛ) либо 1037 (ПВЛ) год. Полемика фактически зашла в тупик, поскольку круг источников, как казалось, уже давно очерчен. Но еще четверть века назад Н.Н. Никитенко предложила поставить во главу угла сам собор как наиболее важный, аутентичный и, таким образом, самый достоверный источник. Предпринятые нею натурные исследования памятника, аналитический пересмотр в контексте полученных результатов данных традиционных для этой проблемы письменных источников и привлечение новых позволили по-иному посмотреть на проблему датировки собора (Никитенко, 1987; 1991; 1992; 1999; Нікітенко, 1996 и др.).

Правда, исследователи и ранее спорадически обращались к каким-то особенностям архитектуры, монументальной живописи и надписям-граффити собора, отстаивая одну из двух названных летописных дат. Однако при этом они непременно отталкивались от этих дат, что, безусловно, сказалось на всех интерпретациях натурных данных, причем предлагаемые интерпретации, оставаясь спорными, так и не вывели на новый уровень осмысления проблемы. Если же руководствоваться не «каноничными» летописными датами, а непредубежденно рассматривать те факты, которые содержит в себе собор, можно прийти к новым и даже неожиданным для науки выводам. Именно эта новизна и натолкнулась на резкое неприятие рядом исследователей главного вывода Н.Н. Никитенко, который состоит в том, что София была основана крестителем Руси Владимиром в 1011 г., возведена и расписана им, а завершена его сыном Ярославом в 1018 г., т.е. храм возник на рубеже их правлений.

Данный вывод положен в основу концепции нового видения Софийского собора как уникального комплексного исторического источника. Концепция прошла апробацию в кандидатской (Никитенко, 1992) и докторской (Нікітенко, 2002) диссертациях Н.Н. Никитенко, а также в нескольких ее монографиях, многочисленных статьях и выступлениях на научных конференциях. Как всякая концепция, интерпретирующая памятник такой древности, многогранности и сложности, она гипотетична, но кто может предложить в данном случае аксиому? И кто может сказать, что такая аксиома вообще возможна? Ведь гипотеза – это научное предположение, основанное на вероятности, поэтому здесь можно говорить лишь о большей или меньшей степени последней. А степень эта зависит от количества и качества фактических данных, как и от того, насколько эти данные согласуются между собой, т.е. взаимно подтверждают, либо опровергают друг друга. Вот почему столь важен углубленный комплексный подход к проблеме, чего, к сожалению, участники дискуссии, апеллирующие к указанным летописным статьям, не демонстрируют.

Наши оппоненты убеждены в том, что в месяцеслове Мстиславова Евангелия содержится «единственное твердое свидетельство об освящении Софийского собора 4 ноября митрополитом Ефремом (конец 1050 – начало 1060-х годов)», но так как собор уже существовал к этому времени, они склонны считать это освящение повторным, а дату 11 мая, фигурирующую в месяцеслове Псковского Апостола 1307 г., таковой, которая предположительно фиксирует первое освящение, датирующееся 1046 г. Мол, Никитенко эти данные специально не обсуждает, поскольку не знает текст памятников (Архипова, Толочко, 2011. С. 121, 125). И вновь читатель вводится в заблуждение, поскольку исследовательница анализировала эти данные (Нікітенко, 2003. С. 31; Час заснування…, 2010. С. 31-33).

Вот вкратце ее выводы. В данных богослужебных книгах-апракосах тексты организованы календарно, в соответствии со службами в определенные дни года. В них лаконично отмечены церковные праздники и памяти святых, т.е. эти книги имеют месяцесловы (Святцы). В древности день освящения каждой церкви был для нее большим годовым праздником (днем обновления), а дни освящения Софии Киевской вошли в литургическую практику всей Русской Церкви. Для таких ежегодных празднований значение имели лишь дни (число и месяц), поэтому они и сохранились в Святцах. Дополнительные же сведения об освящении Софии митрополитом Ефремом (во Мстиславовом Евангелии) и в 952 г., т.е. при княгине Ольге (в Апостоле 1307 г.) добавлены позже, во время переписываний Евангелий. Более позднее происхождение этих сведений очевидно. Вряд ли вся Русская Церковь ежегодно праздновала никому не известное повторное освящение Софии Киевской при митрополите Ефреме. Что касается освящения собора при княгине Ольге – в богатой древней литературной традиции о ней нет и намека о построении ею храма Св. Софии. Даже если допустить, что Ольга построила какую-то деревянную Софию, якобы сгоревшую в 1017 г. (так считают некоторые историки), то и в таком случае вся Церковь не могла ежегодно праздновать обновление давно несуществующего храма. Так что упомянутое оппонентами «единственное твердое свидетельство» об освящении Софии митрополитом Ефремом в конце 1050 – начале 1060-х годов на самом деле таковым не является. И коль они придерживаются принципа точно следовать источнику, то почему не считают столь же «твердым» свидетельство об освящении Софии в 952 г., а относят его к 1046 г.?

На самом деле твердыми являются свидетельства об освящении Софии в воскресные дни 4 ноября и 11 мая, поскольку заложение/освящение храма Премудрости Божьей (дома Господнего) в воскресенье (день Господень) является общим правилом, в образ пасхального таинства основания Церкви Христовой. Наши оппоненты не учитывают то обстоятельство, что освящение храма – многоактный обряд, начинаемый чином на его основание (освящением фундаментов), а завершаемый освящением престола и совершением на нем первой литургии. Они не принимают во внимание и то, что дни освящения Софии почти совпадают с днями заложения (8 ноября 324 г.) и освящения (11 мая 330 г.) Константинополя, которые праздновались в воскресенье. Но, поскольку в 1011 г. воскресенье выпало на 4 ноября, здесь можно видеть почти полное совпадение с киевской «поправкой» на воскресный день (Никитенко, 2003. С. 201). 

Не менее твердым считаем аутентичное известие Титмара Мерзебургского (ум. 1018) о существовании в Киеве во втором десятилетии ХІ в. кафедрального монастыря Св. Софии (значит, и его одноименного главного храма – кафоликона), который в 1017 г. подвергся пожару (одни историки переводят «погорел», другие – «сгорел»), но уже в 1018 г. Киевский архиепископ (митрополит) встречал в нем польского князя Болеслава и его зятя Святополка Владимировича (Хроника…, 1989). Оппоненты неправомерно навязывают Титмару утверждение, будто встреча произошла не в монастыре, а в храме, действовавшем до пожара 1017 г., и делают вывод, что митрополит не мог служить в недостроенном соборе. Принятый «с легкой руки» А. Поппэ произвольный перевод слов Титмара «in sancte monasterio Sophiae» как «в соборе Святой Софии» (Poppe, 1981), обусловлен убеждением в том, что каменная София основана лишь в 1037 г. Но Титмар говорит о монастыре, а таковой вполне мог служить резиденцией митрополита при строящемся соборе, ведь в большой обители, как правило, существовала не одна церковь. Кстати, объясним оппонентам, что архиепископ Киева (правящий архиерей столицы) в то же время был и Киевским митрополитом (предстоятелем Русской Церкви) как, например, архиепископ Константинополя был патриархом Византии.

Обратимся к акцентируемому оппонентами «наиболее важному возражению общего порядка»: мол, Ярослав не мог за первый период своего киевского правления (от 1017 до 1018 г.) выполнить столь большой объем работ (Архипова, Толочко, 2011. С. 127). Придуманная далее оппонентами и приписанная Никитенко некая «сжатая» хронология строительства так называемого «города Ярослава» приводит их к путанице: с одной стороны, они вменяют ей «странный» вывод, будто «новая митрополия строится за пределами городских стен» и якобы лишь через 5 лет (т.е. в 1022 г.) Ярослав строит укрепления, с другой, тут же задаются вопросом: если Ярослав захватил у Святополка Киев в 1017 г., как он успел до 1018 г. завершить Софию и укрепления? Но ни в одной работе Никитенко не говорится о строительстве Софии вне городских стен и о завершении всех построек до 1018 г. А говорится о начинании Владимиром и завершении Ярославом единого комплекса сооружений – Софии и укреплений с Золотыми воротами: Владимир начал в 1011 г., а Ярослав за полтора года первого периода своего киевского правления (1017 – лето 1018 г.) завершил к маю 1018 г. создание уже фактически построенного собора.  Одновременно с собором Владимир начал создание укреплений с воротами, но завершить не успел, хотя земляной вал с воротами в нем, судя по свидетельству Эймундовой саги, был уже возведен; при Ярославе, но уже после 1019 г., когда он укрепился в Киеве, достроили деревянные заборола и надвратную Благовещенскую церковь, освященную на Кириопасху 1022 г. (Никитенко, 1999. С.199-224). В сложных условиях начала своего правления в Киеве Ярослав смог лишь завершить то, что фактически было создано его отцом. Поэтому, в отличие от оппонентов, мы уверены, что «подобный объем работ мог быть выполнен в столь краткий период».

Произвольно приписан Никитенко и вывод о якобы двухэтапной росписи собора (Архипова, Толочко, 2011. С. 126). Ведь исследовательница говорит о смене первого заказчика (Владимира) вторым (Ярославом), который завершил начинание первого в течение одного строительного этапа, длившегося 7 лет. Десятинная церковь также создавалась 7 лет (989-996), и это число лет ориентировалось как на библейский, так и на византийский образец – Иерусалимский храм и Константинополь, созданные за такой же период времени (Нікітенко, 2003. С. 201). Кстати, на библейский прототип ориентировалось и создание Новгородской Софии, заложенной в 1045, а освященной в 1052 г. (Гордиенко, 2007. С. 40).

Резкую критику оппонентов вызвала и предложенная Никитенко датировка «Слова» Илариона 25 марта 1022 г., в котором София упоминается как действующая церковь, а ее создатели Владимир и Ярослав сравниваются с Давидом и Соломоном, поскольку первый начал, а второй завершил создание Иерусалимского храма (Молдован, 1984. С. 97). Но уподобление Владимира и Ярослава Давиду и Соломону оппоненты считают «риторическим оборотом» Илариона, а идею Д.В. Айналова сводят к «прямому», в их понимании – буквальному толкованию этого сравнения: якобы, если следовать Айналову, то придется признать, что Владимир и Ярослав должны были в точности повторить указанное деяние библейских царей.

На самом деле Д.В. Айналов понимал, что Иларион, с одной стороны, вовсе не пустословил, а с другой, ученый справедливо усмотрел в этом уподоблении главную идею, «драгоценную историческую правду» о завершении Ярославом начинания Владимира по созданию Софийского собора (Айналов, 1917. С. 35). Кстати, в «Слове» проступает и факт недавнего создания укреплений Киева с Великими (Золотыми) воротами, возведение на которых Благовещенской церкви звучит как последняя новость; в то же время заложенные в 1037 г. Георгиевская и Ирининская церкви здесь еще не упоминаются. Характерно, что и в ПВЛ выделены три этапа застройки Киева в первой половине ХІ в., которые разделены словом «посемь»: заложение «града великого» (укреплений) с Золотыми воротами и Св. Софии; «посемь» – заложение Благовещенской церкви; «посемь» – заложение Георгиевской и Ирининской церквей (Никитенко, 1999. С. 203-215).

Особый упор в своей критике оппоненты делают на заключительную часть «Слова», где упоминаются внуки и правнуки Владимира, которые к 1022 г. (кроме Владимира Ярославича) еще не родились. Но из большого количества сохранившихся списков «Слова» они упоминаются лишь в одном из них (С-591), датирующимся второй половиной XV в.; все остальные списки XІV – XVІ вв., а также фрагмент XІІІ в., заканчиваются славословием Владимиру и декларацией о завершении Ярославом начинаний отца, что согласуется с названием «Слова», где в конце указана похвала Владимиру. Традиционно считают, что список С-591 представляет первую редакцию «Слова», ибо именно здесь читается панегирик Ярославу, что является признаком современности ему этого списка. Но почему-то не принимается во внимание то обстоятельство, что уже при Ярославе, княжившем 35 лет, «Слово» могло редактироваться в соответствии с тем или иным событием и звучать неоднократно, поэтому пространный панегирик Ярославу с упоминанием детей и внуков Владимира мог быть присоединен к основному тексту в зените правления Ярослава. Да и в самом тексте сохранились высказывания, явно сближающие его со временем Владимира (Никитенко, 1999. С. 205-215; Нікітенко, 2010). 

Теперь относительно метода столь точной датировки, предложенного еще Н.Н. Розовым. Он убедительно доказал, что «Слово» написано на два евангельских текста, читаемых в первый день Пасхи и на Благовещение, т.е. оно могло прозвучать в день совпадения этих праздников. Но поскольку при Ярославе эти праздники совпали лишь в 1022 г., а Розов был уверен, что София и укрепления с Золотыми воротами основаны лишь в 1037 г., то, по его мнению, «Слово» было произнесено в 1049 г., когда Пасха пришлась на второй день после Благовещения (Розов, 1963. С. 148). После Розова исследователи, указывая на присутствие в «Слове» разных служебных текстов, допускали возможность его произнесения и в другие праздники, на чем акцентируют наши оппоненты.

Однако средневековые произведения такого характера почти полностью состоят из топосов, необходимых для развертывания темы, потому их авторы постоянно апеллируют к Библии и богослужебным текстам. Стало быть, важно выявить сквозную идейную ось «Слова» (его концепт), что удалось сделать лишь Розову – глубокому знатоку таких текстов, поэтому его метод датировки остается в силе. И Никитенко не довела этот метод «до абсурда», как заявляют оппоненты, а, применив его, впервые рассмотрела «Слово», исходя из требований церковной обрядности и в контексте новых исследований Софийского собора. Так неужели абсурдно то, что более полно соответствует церковным канонам и точнее отвечает исследовательским реалиям?

Совершенно беспочвенно и утверждение Е.И. Архиповой и А.П. Толочко будто Никитенко из всех письменных источников признает достоверность лишь «Пряди об Эймунде» (Архипова, Толочко, 2011. С. 127). Они скептически аттестуют сагу как «в высшей степени литературный рассказ» и как «наиболее поздний (XIII – XIV вв.) и географически наиболее отдаленный текст». Не останавливаясь здесь на ошибочно трактуемой оппонентами жанровой специфике саги и на ее исторической достоверности, советуем им познакомиться с классической работой глубокого знатока саг А.Я. Гуревича, специально рассмотревшего эти вопросы (Гуревич, 1990. С. 69-115). Кстати, текст саги более ранний, чем дошедшие до нас списки ПВЛ, на которые они ориентируются. А ее «географическая отдаленность», как и хроники Титмара, компенсируется тем, что рассказана она непредубежденными в данном случае участниками событий. Для нашего исследования этот текст ценен тем, что проливает свет на застройку Киева во втором десятилетии ХІ в., поскольку описывает состояние укреплений Киева, явно уже существовавших, но еще не достроенных ко времени прихода сюда из Новгорода Ярослава (Никитенко, 1999. С. 220-224).

        Оппоненты никак не объясняют тот примечательный факт, что сразу несколько разных источников  конца XVI в. прямо говорят о создании Софийского собора князем Владимиром. Об этом сообщается в записках  посетивших Софию львовского купца Мартина Груневега (1584) и немецкого дипломата Эриха Ляссоты (1594),  а также в анонимном латинском документе из папского архива (1595) (Ісаєвич 1982, с. 122-124; Сборник 1874, с. 16; Monumenta… P. 87-89).

 Эти документы свидетельствуют, что традиция связывать появление собора с деятельностью Владимира бытовала в Киеве вплоть до раннего нового времени, и  такое  мнение никому не казалось крамольным.

Более того, это мнение было вполне официальным.  Об основании собора при Владимире свидетельствовала   огромная ктиторская надпись Петра Могилы, находившаяся на четырех подпружных арках центрального купола и уничтоженная при реставрационных работах в 1953 г. (рис. 1, 2) Она гласила следующее: ««Изволением Божием нача здатися сей Премудрости Божия храм в лето 1011 благоверным князем и самодержцем всея России Ярославом-Георгием Владимировичем. Совершися же в лето 1038. И освящен Феопемтом митрополитом Киевским тойжде святой храм». Далее в надписи говорилось о пребывании Софийского собора с 1596 по 1631 г. в руках униатов и панегирически упоминается «Владислав Четвертый, великий король Польский», возвративший собор православным, а завершалась надпись сообщением о начале реставрации Софии в 1634 г. на средства Петра Могилы. То есть, согласно надписи, собор заложен в 1011 г., фактически при Владимире, а завершен при Ярославе в 1038 г. Это перекликается с концепцией отредактированного при Могиле княжеского портрета: на нем князь с моделью храма (по мнению митрополита – Ярослав) подходил к Владимиру, фигуру которого ввел в композицию Петр Могила. Таким образом, Ярослав выступал здесь завершителем дела Владимира. Понятно, что Петр Могила, относивший освящение Софии к 1038 г., мог видеть в данном сюжете иллюстрацию чина основания храма, ведь Владимира и Анны к этому году давно не было в живых. По всей вероятности, в распоряжении митрополита были какие-то данные, заставившие его поставить дату 1011 в столь значимой надписи (Никитенко, 1999. С. 53-57; 2008. С. 250-263).

Но Е.И. Архипова и А.П. Толочко стараются уверить читателя, что дата 1011 год появилась в надписи лишь при реставрации середины ХІХ в., проходившей под руководством академика Ф.Г. Солнцева, а до этого на месте этой даты стоял 1037 г. Оппоненты указывают при этом на книгу митрополита Евгения (Болховитинова), цитирующего эту надпись, а также на свидетельство протоиереев собора И. М. Скворцова и П.Г. Лебединцева о том, что дата 1011 г. поставлена реставраторами «по ошибке». Действительно, в литературе ХІХ в., к которой апеллируют наши оппоненты, вместо 1011 указывался 1037 г. В таком случае выходила несуразица: в 1037 г. София основана, а в 1038 – уже завершена, то есть колоссальный богато украшенный храм якобы создан всего за год.

Отметим, что И.М. Скворцов был не «деятельным участником реставрации», как утверждают оппоненты, а ее современником, поскольку пожилой протоиерей собственноручно не реставрировал собор и не поднимался на леса, закрывавшие подпружные арки. Поэтому, наверное, Скворцов и решил, что дата 1011 г., появившаяся в результате реставрации там, где он ранее видел привычную всем летописную дату 1037 г., была заново написана реставраторами Солнцева (Скворцов, 1854. С. 50-51). П.Г. Лебединцев, ставший настоятелем собора в 1868 г., свою книгу о реставрации Софии написал, как он сам об этом свидетельствует, на основе документов соборного и синодального архивов (Лебединцев, 1878. С. 364). Поскольку в этих документах, опубликованных в указанной работе Лебединцева, ничего не говорится ни о ктиторской надписи Могилы, ни о ее поновлении, протоиерей просто повторяет мнение своего предшественника, работа которого была им активно использована.

Кроме того, именно Лебединцев в 1862 г. засвидетельствовал, что дата 1011 г. читалась и в надписи над главным западным входом в Софию (КЕВ, 1862. С. 214). Об этой же входной надписи сообщает и неизвестный автор статьи «Вести из Киева», опубликованной в 1851 г. в «Москвитянине»: «На западной стороне храма, над главным входом открыта недавно следующая надпись: «храм сей святый нача созидаться от Р.Х. 1011 года, а совершися и освятися 1038» (Москвитянин, 1851. С. 22). На самом деле дата в подкупольной надписи была подправлена не позже начала ХІХ в., поэтому в книге митрополита Евгения, изданной в 1825 г., вместо даты 1011 г. уже читается 1037. Но вплоть до конца XVIIІ в. дата 1011 г. как время основания собора неизменно повторяется во всех официальных документах, предназначенных для Синода, а также в статистических описаниях Киевского наместничества (Описи…, 1989. С. 32, 189, 292). Лишь в конце XVIIІ в., после создания Киевской губернии и унификации официальных данных, утверждается «хрестоматийная» летописная дата 1037 г. Тогда ее, вероятно, и поставили поверх зашпаклеванной даты 1011 г. (Час заснування…, 2010. С. 37).

Реставраторы середины ХІХ в., обязавшиеся неукоснительно следовать принципу снимать живопись XVIIІ в. там, где сохранилась первоначальная (Лебединцев, 1878. С. 381, 383, 387), дату 1011 г. расчистили. Эта дата сохранялась вплоть до реставрации середины ХХ в., когда надпись вообще сняли, поскольку посчитали, что она «выпадает из общего характера древней декорации». Но еще в 30-е гг. ХХ в., аутентичную надпись с датой 1011 г. сфотографировали, и эти фотографии, а также их негативы, хранятся в архивных фондах Национального заповедника «София Киевская» (Рясная, 2009. С. 509-511; Час заснування…, 2010. С. 45-49).

Оппоненты вводят читателя в заблуждение, когда говорят о том, что именно эта надпись подвигла Никитенко на утверждение 1011 г. как даты основания Софии (Архипова, Толочко, 2011. С. 128). Однако мы не раз подчеркивали, что не надпись 1634 г. является для нас основным доказательством в пользу даты 1011 г. Главными в целостной системе доказательств являются данные, которые содержат в себе граффити, архитектура и монументальная живопись Софии. Важным представляется то, что надпись приводит ту же дату, которую удалось установить и научным способом, а именно – исследованием княжеского портрета и граффити собора (Час заснування…, 2010. С. 10-17, 49).

Отметим далее, что наши критики чересчур категоричны и, мягко говоря, не корректны в своем утверждении того, что «необходимость датировать основание собора временем Владимира возникла из нового прочтения, а точнее, новой реконструкции группового княжеского портрета, являющегося, по мнению исследовательницы, наиболее верным источником его датировки». При этом они ссылаются на статью Н.Н. Никитенко 1987 г. и на автореферат ее кандидатской диссертации.

Следует пояснить, что Н.Н. Никитенко начала исследование исторической проблематики росписи собора с изучения обширного цикла светских фресок – княжеского группового портрета в центральном нефе и росписи лестничных башен, что вполне закономерно. В статье 1987 г. ею предложена новая реконструкция княжеского группового портрета, представляющего, по ее убеждению, не семью Ярослава, а семью Владимира, участвующую в освящении Софии; резюмируется, что «фреска служит важным источником для определения времени создания собора 1007 – 1017 гг.» (Никитенко, 1987).

Тогда, когда писалась статья, еще не было тех знаний, которые удалось получить позже, поэтому в такой датировке собора Никитенко отталкивалась от персонификации главных фигур – Владимира и Анны, умерших в 1011 и 1015 гг. Поскольку фреска, судя по ее особенностям, иллюстрирует обряд освящения храма, автор привлекла сохранившиеся в источниках дни освящения Софии – 4 ноября и 11 мая. Эти дни, согласно канонам, должны быть воскресными, а таковые во втором десятилетии ХІ в. выпали на 4 ноября в 1011 г., а на 11 мая – в 1018. Был сделан вывод о двукратном освящении Софии – при Владимире в 1011 г. и при Ярославе в 1018. Исходя из того, что здание Софии по подсчетам ученых было возведено за 3 – 4 года, было высказано предположение, что собор заложили в 1007/8 гг. Что касается второстепенных персонажей фрески, автор гипотетически определила их с учетом летописных данных о составе великокняжеской семьи во втором десятилетии ХІ в.

Но со временем очень непростой сюжет княжеского портрета был осмыслен глубже и сделан вывод, что дата 1011 г. отмечает начальный момент иллюстрируемого обряда – заложение (освящение) фундаментов, а 1018 – завершающий (освящение алтаря). Это позволило предложить уточненную датировку Софии: 1011 – 1018 гг. (Нікітенко, 1996. Р. 93-187; Nikitenko, 1998. Р. 141-146; Никитенко, 1999).

Позже, когда в Софии удалось обнаружить очень ранние датированные граффити, древнейшие из которых содержат даты 1018/21, 1019, 1022 и 1023 гг., предложенные ранее атрибуция портрета и датировка собора нашли свое подтверждение. Дело в том, что, судя по упомянутым датам в граффити, портрет возник во втором десятилетии ХІ в., а дети князя изображены на нем взрослыми, т.е. это не дети Ярослава, старшие из которых родились не ранее 1020-х гг., а дети Владимира.

Изучение светских фресок башен позволило выяснить, что эта дворцовая по своему характеру роспись составляет триумфальный цикл, рассказывающий о заключении династического брака князя Владимира и византийской принцессы Анны, брака, положившего начало крещению Руси. (Никитенко, 1994; 1996; 1997). Несмотря на то, что эта атрибуция, вошедшая в монографии, книги и статьи Н.Н. Никитенко (Никитенко, 1999; 2000; 2003; 2008а; 2008б; 2011; Nikitenko, 2011 и др.), хорошо известна и давно введена в экскурсии по собору, все без исключения оппоненты, в том числе Е.И. Архипова и А.П. Толочко, ее как бы «не замечают», что опять-таки свидетельствует не в их пользу. Ведь собор, сохранивший целостный и наиболее полный в мире комплекс мозаик и фресок ХІ в., должен исследоваться как единый ансамбль, в котором взаимопроникают и взаимодействуют все звенья декоративной системы.

Именно поэтому сразу же встала проблема рассмотреть в предложенном контексте и религиозную роспись собора, что явилось целью кандидатской диссертации Никитенко. В автореферате диссертации говорится о необходимости обратиться ко всей росписи собора (а не только лишь к портрету) как наиболее верному источнику для его датировки; что же касается светских фресок – они в диссертации не рассматривались, т.к. работа посвящена исследованию идейно-политической концепции религиозных сюжетов Софии Киевской. Рассмотрев их в характерном для средневековой политической идеологии символико-прообразовательном контексте, Н.Н. Никитенко проследила широкое и последовательное прославление заказчиков собора – княжеской четы крестителей Руси, Владимира и Анны. Общую концепцию декоративного ансамбля исследовательница сопоставила со свидетельствами письменных источников и результатами натурных исследований собора. Компаративный анализ всех имеющихся данных привел к выводу о том, что в росписи отразилась политическая идеология второй половины княжения Владимира – начала правления Ярослава (Никитенко, 1992).

Известно, что в архитектуре и монументальной живописи тысячелетнего собора нашли отражение несколько ключевых исторических эпох. Поэтому весь комплекс светских фресок с его уникальными историческими сюжетами привлечен для нового концептуального анализа в докторской диссертации Н.Н. Никитенко, посвященной выявлению в Софии той информации, которая проливает свет на узловые моменты многовековой истории Руси-Украины как субъекта византийского религиозно-культурного ареала (Нікітенко, 2002). Однако Е.И. Архипова и А.П. Толочко, якобы старающиеся последовательно проследить развитие критикуемой ими гипотезы, ни эту диссертацию, ни монографию, в основу которой она положена, даже не упоминают. Главное для них – доказать произвольность построений оппонента, позволяющего себе что-то изменять в этих построениях. Но портрет изучается Н.Н. Никитенко уже три десятка лет, а любое исследование – это постоянный поиск: нельзя же, в самом деле, раз и навсегда прийти к окончательным выводам в такой сложной многозначной проблеме. Кстати, Никитенко говорит о своих коррективах и обосновывает их (Никитенко, 2009. С. 75-77).

Концепция Н.Н. Никитенко нашла подтверждение в результатах исследований В.В. Корниенко, который в течение последних 6 лет провел большую работу по выявлению и изучению надписей-граффити Софии Киевской. Благодаря применению новой методики не выборочного, а фронтального (сплошного) исследования граффити, им выявлено, исследовано и каталогизировано около 7 тысяч надписей (ранее было известно 311), уже издано более 1,5 тысяч из планируемого полного издания корпуса софийских граффити (Корніенко, 2010-2011а; Kornienko, 2011). В разных местах собора найдены 9 граффити, написанных на фресках ранее «хрестоматийного» 1037 г.: 1018/21, 1019, 1022 (повторяется дважды), 1028, 1033 (повторяется трижды), 1036 гг. (Никитенко, Корниенко, 2009; 2010; Нікітенко, Корнієнко, 2011; Корнієнко, 2011б). (рис. 3) Неуместна язвительность оппонентов по поводу того, что, дескать, «чем упорнее искали, тем чаще подобные надписи с датами ранее 1037 г. «появлялись». Ведь если исследуются все надписи, а не только те, которые хорошо читаются либо кажутся исследователю наиболее значимыми, то и результат будет качественно иной. Безусловно, фронтальное исследование граффити – колоссальный труд, но оно того стоит, ибо древнейшие, а значит ценнейшие надписи, как правило, сохранились хуже всего, и оттого, наверное, не попали в поле зрения предыдущих исследователей. К тому же, как показала практика изучения граффити, близлежащие надписи часто взаимосвязаны по смыслу, поэтому невозможно одни из них исследовать, другие – игнорировать.

Оппоненты напрасно высказывают сожаление по поводу того, что мы «приступили к задаче, обладая лишь самым общим представлением об эпиграфике и развивали свои навыки в процессе совершения открытий». Вообще-то, здесь нет ничего предосудительного, ведь никто сразу не родился эпиграфистом, а развивать навыки в указанном процессе – весьма похвально и вполне закономерно. Что же касается собственно софийской эпиграфики, то ею, вне всяких сомнений, профессионально занимается к.и.н. В.В. Корниенко, ежедневно изучающий граффити in situ, издавший три монографии (четвертая – в издании) и десятки статей о них, выступивший с соответствующими докладами на многих конференциях. Отличительной чертой проводимых Корниенко исследований является изучение памятников эпиграфики непосредственно в соборе (т.е., оригинала, а не фотографии), при тщательнейшем анализе состава и сохранности фресковой штукатурки в месте их расположения, а также прорезей всех составляющих граффити, что способствует выявлению мельчайших деталей, дающих объективную возможность корректно читать оригинал. В интерпретационной части ряда публикаций его соавтором выступила Н.Н. Никитенко, как правило, в тех случаях, когда требовался углубленный контекстный анализ записи (что, кстати, оговорено в этих публикациях). Да и в области эпиграфики Софии она никак не дилетант, поскольку работает здесь и комплексно изучает собор, в том числе с привлечением граффити, 35 лет.

К числу наших совместных публикаций относятся, к примеру, упоминаемые А.П. Толочко и Е.И. Архиповой статьи, в одной из которых анализируется единый комплекс надписей, условно названный нами «граффити «группы Олисавы» (Нікітенко, Корнієнко, 2009а), а во второй рассматривается датированная запись о Кириопасхе 1022 г. (Нікітенко, Корнієнко, 2009б). Оппоненты, видимо, невнимательно читали наши статьи, поскольку, даже не вдаваясь в какой-либо критический анализ, в первом случае насмешливо заявляют, что нами «опознан автограф матери Святополка Окаянного, а также нескольких неизвестных источникам автографов его сыновей», а во втором – выдумывают, что нами «обнаружена надпись, сделанная во время пасхальной службы 1022 г. одним из слушателей первого исполнения «Слова о законе и благодати Илариона» (Архипова, Толочко, 2011. С. 127-128). Не говоря уже о том, что здесь вырваны части из целого, эти части к тому же искажены, если не сказать перевраны. И здесь мы не голословны:

а) Граффити «группы Олисавы». Во-первых, мы говорим не об автографе матери Святополка І, а о том, что надпись была сделана по ее заказу и аргументируем свою точку зрения; во-вторых, надписи, касающиеся сыновей Святополка, – также не автографы, что, кстати, явствует из текста граффити: «А я дописал сынов Святополчих», после чего следуют граффити с их именами; в-третьих, в этой группе нами действительно обнаружены три ранее не известных науке надписи, которые мы опубликовали – Стефана, Иоанна и Ставрона, причем две первые, судя по почерку и характеру оформления, возможно, принадлежат одному лицу, и вслед за Меркурием-Иваном (эта надпись была известна ранее) называют еще двух сыновей Святополка. Их имена, в самом деле, не известны источникам, что никак не уменьшает, а неизмеримо повышает ценность граффити как источника уникального.

б) Запись о Кириопасхе 1022 г. Оппоненты явно ерничают, когда намеренно вменяют нам контаминацию двух отдельных тем –интерпретацию датированного граффити 1022 г. и датировку «Слова о Законе и Благодати» Илариона, предложенную Н.Н. Никитенко на основе анализа текста «Слова». Общее здесь лишь то, что, по нашему мнению, оба памятника независимо друг от друга приурочены к Кириопасхе, т.е. к тому дню, когда Пасха пришлась на 25 марта, т.е. на Благовещение, а такое знаменательное событие случилось при Ярославе только в 1022 г. Но, если «Слово» мы рассматриваем как торжественную проповедь в самый день Кириопасхи, знаменовавшей начало и конец истории Спасения (Благовещение – Воскресение), то граффити 1022 г., как явствует из его текста, написано накануне этого дня. То, что эта надпись якобы сделана «слушателем первого исполнения «Слова», – приписанная нам выдумка оппонентов, которые при этом еще и ссылаются на наши публикации.

Продолжение см. тут