Два государства в одной Церкви

Мы как-то не чувствуем, что мы разные, и не понимаем, в чем именно заключается внутреннее единство нашего народа и славянских народов друг с другом.

Земля, как говорится, слухами полнится. В тревожные времена Майдана на Украине они наполняют чашу терпения до того предела, за которым страх подгоняет людей к необдуманным выводам и вражде. Одних тянет к отделению от Запада во имя вышнего Востока, других к поспешному объединению со Страной Заходящего Солнца, подальше от дремучей «Расеи». Мы как-то не чувствуем, что мы разные, и не понимаем, в чем именно заключается внутреннее единство нашего народа и славянских народов друг с другом. Но всё это тьма, и она не может объять свет здравого смысла, от Христа исходящий, и характерной для украинцев склонности к простой оседлой и однообразной жизни. Мы готовы отказаться от любой «правильной» идеологии, как только она помешает сажать картошку с соседом, посещающим храм «КП», или купить мясо подешевле у представителя «МП».

Мы не можем обитать в мире отживших, на коммунистический лад, фантазий о светлом будущем в православном могучем государстве. Обычная «бытовуха» обязывает, вопреки иллюзиям, жить в реальном, грязном, но плодоносном мире житейской практики и человеческих отношений. Любой хозяин понимает, что без грязи, гноя ничего путного не вырастет, завянет человек в чистом пространстве идей. Зачем к чему-то или куда-то стремиться, если можно просто укорениться вглубь? «Сильный человек найдет радость там, куда его забросила судьба. Герою хорошо дома» (Честертон). Золотое правило православной аскетики гласит: что можешь изменить, в том и подвизайся, а что от тебя не зависит, то оставь на волю Божию. Для молитвы всякое место удобно и с Богом всюду хорошо, будь то в составе одного или другого государства или в самостоятельной державе, – это как Бог даст.

В воспоминаниях митрополита Вениамина Федченкова «На рубеже двух эпох» о его пребывании в Киеве в 1918 году есть замечательное полевое наблюдение о классических представителях нашего племени. «Снарядами уже были пробиты стены лаврского собора. В нашем здании гранаты рвались и в домовой церкви, и в конюшне, и над парадным входом. А украинцы после обеда по-прежнему распевали «Ще не вмерла», и «щирые» агитаторы агитировали, точно ничего и не случалось».

Но вся эта беспечность тут же преображалась в непреодолимое воистину хоббитское мужество, если дело касалось главного. Украинский писатель В. Барка в своем романе «Желтый князь» описывает, как вымирающее от голода украинское село так и не выдало советской власти евхаристическую чашу взамен на хлеб и тепленькое место в райсовете. Отказывались люди от такого «рая» во имя святыни. Главный герой лишь подумал: «А как я детям потом в глаза смотреть буду, как после этого жить на белом свете?» Моя бабушка рассказывала практически похожую историю, только о церковной утвари, спрятанной людьми в 40-х, когда коммунисты разрушали храм, а вернули уже в новый, который отстраивали в 90-х. Конечно же, это не великие свершения, но в глазах Божиих их масштабы, думаю, безграничны.

Православие на Украине очень плотно вошло в ткань традиционного народного самосознания, и качественно изменить что-либо в плане приоритета государственного мышления просто немыслимо и болезненно. Но в таком положении вещей совсем нет древнерусской глыбы националистической гордыни старообрядцев, хотя ревности отнюдь не меньше. «Настало для нас время пота и труда, – пишет путешествовавший по Украине в XVII веке патриарх Макарий Антиохийский (книгу о путешествии патриарха Макария написал его архидиакон Павел Алеппский. — Ред.), – ибо во всех казацких церквах до земли московитов вовсе нет стасидий, даже для архиереев. Представь себе, читатель, они стоят от начала службы до конца неподвижно, как камни, беспрестанно кладут земные поклоны и все вместе, как бы из одних уст, поют молитвы; и всего удивительнее, что во всем этом принимают участие и маленькие дети… Усердие их к вере приводило нас в изумление. О, Боже, Боже! Как долго тянутся у них молитвы, литургия!»

Церковь у нас никогда не была символом национального единства, она всегда была душой нашего народа, душой, страдающей от наших грехов, и согревающей наше сердце. Если проповедь политического православия, призывающая к глобальной войне за русский мир уж очень даже благочестива и патриотична, но возбуждает неприязнь к ближнему и расстройства в хозяйстве, то понятно, что не от Бога такое православие. Украинец очень плохо воспринимает идеи общего блага, потому как у него есть свой личный двор, и он поедет отстаивать его неприкосновенность на Майдан. Он любит молиться не в огромном мощном соборе, демонстрирующем могущество государства, а в маленькой церквушке, которые, как веснушки, рассыпаны по лику страны.

В храме не место для политических зарисовок нового переустройства Церкви, люди приходят в храм, чтобы как-то устроить свою обычную жизнь по-человечески. Поэтому так неестественно у нас проходят «православные демонстрации», которые почему-то называют крестными ходами, с портретами св. Николая II и лозунгами «православие, самодержавие, народность», и фальшиво звучат призывы быть героями и победителями «евросодома». К нам применимы, скорее всего, евангельская характеристика мудрой змеи, которая хранит голову, жертвуя хвостом, и Салтыковская — премудрого пескаря, который ничем не жертвует вообще.

Впрочем, я не претендую на описание точного этнического портрета, а скорее всего, сам таковым себя ощущаю, в нашей церкви на нашей земле. И она особенная, отличимая от других православных церквей. Она может быть молчалива, но плодоносна, как пшеничное поле, и не без плевел, конечно же. У неё есть свои святые и свои святыни, свои праведники и предатели, и всё это наше и о нас. У нас на Украине никогда не было европейской религиозной вольницы, но при этом всегда была свобода. B этом свободном от государственной опеки исповедании Христа есть свои особенные искушения. Ведь одно дело, когда ты идешь по накатанному за тебя и до тебя пути, и совсем другое, когда ищешь и пробиваешь этот путь в исторических, политических и культурных реалиях своей эпохи, в которых легко можно заблудиться.

Так промыслительно сложилось, что православные украинцы чаще всего в своей стране страдали от чужеземцев и иноверцев. Константинопольский патриарх Филофей в 1374 г. канонизовал юношей Антония, Иоанна и Евстафия, убитых за верность Русской Церкви литовским князем Ольгердом на территории Киевской митрополии. А собственно Киевская митрополия канонизировала священномученика Макария Овручского, убитого татарами при объезде своей епархии. В Московском княжестве Церковь претерпевала больше от присных православных, чем от татар. Они воспринимали ее как часть Византии на территории Руси, с которой поддерживали дипломатические отношения. Митрополит Филипп, Максим Грек, тверской князь Михаил и множество других святых Русской Церкви страдали чаще всего от посягательств своих же местных благочестивых бояр, царей и цариц.

В истории Русской Церкви, правда, выделяется светлый образ священномученика патриарха Гермогена, пострадавшего от поляков и украинских казаков во время смуты. Но во всякой скорби есть смысл и присутствие Божие, которое мы не видим сейчас, но обязательно поймем впоследствии как не в сем, то в будущем веке точно. Трезвый голос исторической правды в изложении историка, писателя, члена Союза писателей России А.Ю. Карпова, думаю, вполне подтвердит эту истину: «Святитель считал возможным использовать не только силу убеждения, но и насильственные методы воздействия на новообращенных. По его просьбе казанским воеводам был дан приказ переписать всех новокрещенных татар с их женами, детьми и слугами и переселить их в отдельные слободы, окруженные русским населением, предотвратив всякую возможность их общения с мусульманами. Власти должны были зорко наблюдать за поведением таких переселенцев; для усмирения непокорных допускалось использование принуждения: заточение в тюрьму, посажение в железа, в цепи, битье кнутом. В 1591 году митрополит созывает всех новокрещенцев в соборную церковь Казани и здесь поучает их в продолжение нескольких дней. Гермоген добивается закрытия татарских мечетей, возникших вопреки царским указам, по небрежению прежних воевод, и запрещения строительства новых. Татарам и немцам запрещалось брать в услужение православных, запрещены были и браки между православными и мусульманами или немцами».

Патриарх в покаянии молился за русский народ, потому что, прежде всего, сам каялся, как пророки Израиля. Десницей Господней, спасающей от национальной гордыни, были языческие армии для евреев. В Москву же пришли воспитанники иезуитских школ и бродяги европейской цивилизации. Но разве не те же иезуитские методики использовал Патриарх в своей проповеди? Теперь же он предстал пред лице Господне вместе со своим народом. Сами ляхов и латинян осуждали, а жестокость-то к своим же инакомыслящим не меньшую проявляли, чем инквизиция. Недостаток слов восполняли силой, недостаток в образовании слишком находчивым наказанием по отношению к оппоненту.

Вспомнить хотя бы, с каким европейским вкусом, но на русский манер был наказан еврейский интеллигент из крымских караимов Схария. По настоянию знаменитого просветителя Руси святителя Геннадия Новгородского его возили по улицам православного города голышом на морозе, привязанным к ослу лицом к афедрону животного. Так соблюдалась чистота православного исповедания и порядок в Церкви в течении многих веков. Сергий Радонежский и его духовное преемство — вот внутренний иммунитет в Русской Церкви от этой тьмы, которую называли просвещением.

Московское княжество силилось, как дорогое сокровище, сохранить православие для потомков. И поэтому не терпело инакомыслия, как неправедного посягательства на национальное достояние. Приглашенный с Афона в Москву для исправления книг Максим Грек, наряду с другими несуразностями, заметил следующее: «Отец же безматерним нигде в Писании не называется, Он Безначален и нерожден, ваши же Часословцы Его собезматерним называют». В ответ его, почитаемого ныне как святого, обвинили в ереси и посадили на 20 лет в тюрьму даже без права причащаться. С тех пор всяк, кто пытался сверять русские книги с греческими, тут же подозревался в ереси, так как проходил обучение где-то на нечестивом Западе. Никакого богословия, конечно же, в таких условиях быть не могло, но святыня на любой почве дает свои обильные плоды. Святых молитвенников за русскую землю в русской Церкви не меньше, чем за украинскую в украинской.

Теряя власть, иерархи смирялись и отходили в сторону, уступая миссию наполнения Церкви Христу. Но когда Церковь транслировала государственную власть силой обольщения и аппарата насилия, тогда проповедь становилась величественной и подавляющей своим великолепием. В России светская власть старалась оградить иерархов от непосредственной встречи с паствой, потому как сама хотела осуществлять влияние на людей. На Украине же, наоборот, митрополиты перебегали с одного города в другой, спасаясь от разных властей, и отыскивая помощи у людей. Чтобы как-то выжить в поликультурном и поликонфессиональном мире Украины, нужно было владеть языками разных культур и иметь многие связи.

Церковь сохраняет свою внутреннюю свободу в любых обстоятельствах, но иногда для неё становится обузой чрезмерная опека государства, да ещё и соблазном – использовать госапарат для создания Царства Божия на земле. Есть очертания Церкви – она есть Тело Христово. Есть границы государства, определяемые нормами права. Есть ареалы культур, влияние которых на жизнь людей безгранично. В свое время артериями эллинистической культуры растекалось по телу разношерстной Римской империи христианство.

Эта эпоха родила множество мучеников. В большинстве своем это были лучшие, уважаемые люди в Римской империи. Вспомнить хотя бы представителя военной элиты великомученика Георгия Победоносца, или придворного медика великомученика Пантелеимона, или ответственного государственного администратора мученика Адриана. Из-за того лишь только их отдавали на страдания, что они не приносили жертвы идолам? Евреям ведь разрешалось не преклоняться перед изваяниями императоров, их религиозные законы, не допускавшие идолопоклонства, охраняло римское право.

Римляне уважали все религии всех народов и шли им навстречу. Представители римской власти вполне в духе своего времени спрашивали у христиан: а какой народ родил вашего Бога? Христиане же отвечали, что Он рожден, но не сотворен, что Он над всеми народами единственный Сущий, что других богов нет. Это воспринималось как неуважение к гуманным римским законам, как дерзость, неблагодарность, гордыня, и каралось соответственно. Кровью мучеников Церковь заплатила за право исповедовать свободно Христа в любом государстве.

Ни Христос, ни Его святые не могут быть национальными героями, лидерами, ведущими свой народ к победе и великим свершениям. Романтика борьбы за истину чужда религиозной этике. Мир сказаний о казаках, сложивших голову за православие, и русских богатырях, боровшихся за Церковь, не выдерживает никакой исторической критики. Во всех договорах казаков с Польшей во время освободительной борьбы артикулы «об успокоении русской веры» были последними, а то и вовсе отсутствовали. Ярослав Мудрый, будучи православным князем, шел войной на православную Византию, из которой только вчера вез кресты да иконы. Когда этого требовала экономическая и политическая ситуация на Руси, о вере очень быстро забыли.

Война – это необходимость, с которой Церковь смирялась, но никогда не провоцировала её во имя миссионерских целей. В дневнике отца Митрофана Серебрянского (духовника преподобномученицы Елизаветы) есть замечательные строки, написанные им в окопах безнадёжной Русско-японской войны: «Сколько раз Господь спасает людей от всяких бед, а они этого и не замечают. Как же справедливы святые отцы, настойчиво требуя от людей трезвения, внимания ко всему, что происходит внутри и вне их существа, тогда наполовину меньше было бы неверующих». Только чудо могло спасти тогда Россию от поражения, но для отца Митрофана именно поражение и было чудом. Как гражданин он, несомненно, хотел, чтобы русская армия победила, но как христианин – благодарил за поражение. Ведь в этой трагедии Россия исцелялась от духовной опухоли гордости и тщеславия. Святые – это не национальные герои, они, скорее всего, были гонимы своим народом и молились за него.

Продолжение см. тут