Поколение Кураева-Осипова

В действительности выброшенных за борт «неблагонадежных» любящих Церковь интеллигентов и хороших священников как в УПЦ так и в РПЦ намного больше. Вместе с ними церковной бюрократией выхолащивается разум и совесть нашей Церкви, ставится за скобки церковной жизни целое поколение христиан, выросшее в эпоху Патриарха Алексия и Блаженнейшего Владимира.

«Лучшие люди всегда видны и ясны с

первого взгляда – это тот, кто не

преклоняется перед материальным

соблазном» (Ф.М. Достоевский)

1. «Ученик не больше учителя»

О профессоре Алексее Осипове и протодиаконе Андрее Кураеве знают в мире все, кто искренне любит православие. Те же люди, которые с презрением относятся вообще ко всяким попам, все же верят этим двум профессорам. «Официальное богословие» РПЦ недавно осудило «еретические мнения» проф. А. Осипова. Немного раньше бюрократический аппарат Патриархии лишил многими любимого миссионера о. Андрея Кураева всех должностей, запретил преподавание в духовных школах и ВУЗах, лишил возможности заработать себе на кусок хлеба. Мне кажется, что это знаковые события в истории Православной Церкви, знамение нашего времени.

В действительности выброшенных за борт «неблагонадежных» любящих Церковь интеллигентов и хороших священников как в УПЦ так и в РПЦ намного больше. Вместе с ними церковной бюрократией выхолащивается разум и совесть нашей Церкви, ставится за скобки церковной жизни целое поколение христиан, выросшее в эпоху Патриарха Алексия и Блаженнейшего Владимира. Не смотря на это, они не обозлились и не ушли в раскол, остаются на своем месте на своих каноничных приходах - другой Церкви нам не дано.

Мне не мешают ходить в храм все вполне обоснованные, разумные доводы тех людей, которые покинули «такую коррумпированную», «прогнившую изнутри» Церковь, но её не покинули Осиповы и Кураевы, а это весьма красноречивый факт. Хороших людей изгоняли всегда из храмов Божьих, и за сотни лет жизни Церкви Христовой это стало традиционным явлением. Что ж, если желаешь иметь голову на плечах и совесть в сердце, придя в Церковь, готовься ко кресту, а не к аплодисментам. Христос – Глава Церкви, Тела Христова и то, что с Ним происходило, происходит ныне с нами ибо где Глава там и Тело.

Кураев и Осипов не святые отцы, таких людей называют профессионалами своего дела. Они честны перед Богом и людьми, поэтому в руках Божьих служат зеркалом эпохи, более или менее точно отображающим свет и тени нашего времени. Они оказались «вне стаи», но не вне Церкви. Я очень хотел бы рассказать в это темное время церковных чисток нет, не о гениях богословия или популярных проповедниках, не о заслуженных профессорах или великих подвижниках благочестия, а о светлых, современных, хороших людях, которых довелось встретить в жизни. За эти встречи очень благодарен Богу.

2. Автобиография эпохи

Те постоянные прихожане, которые пришли в Церковь в 90-ые, а также современное поколение православных выросли на лекциях Осипова-Кураева. Эти христиане - будущее нашей Церкви.

Я пришел в Церковь, в конце девяностых после службы в армии, а воцерковлялся во время учебы в институте. После лекций забегал в храм и спрашивал что-то о смысле православной веры. Первое, что мне дал почитать один старенький священник, которому кассирша традиционно сплавляла почемучек, была книга Кураева «Предание Христа».

Прочтение этого богословского труда стало настоящим искусом для меня. Беря в руки эту книгу, я был уверен, что проеду православие за две недели, как и все остальные «религии», «философии», «духовные практики», которые были до этого. Но не тут-то было! В сих духовных трактатах мне не встретилось ни исчерпывающих формулировок истины, ни красочных размалевок астральных миров, ни дешевых мистификаций. Я очень обиделся на такого наглого философа-богослова, который поставил самую хитрую интеллектуальную подножку во всей моей жизни – он констатировал факт, что я не только в православии ничего не смыслил, но даже мой общеобразовательный уровень и тот еле на ладан дышал. Оказывается, до встречи с православием я вообще не учился, а только, будучи ничто, нечто о себе мнил?

Не все так просто в этом православии, но интересно, почему и кем оно так устроено, суровое и самое оригинальное из всех христианств учение. Православие не поддается быстрому проглатыванию, оно требует сердца, дабы в душу вместиться. Я чуть не плакал от мучавшей меня постоянно мысли, что христианство так непостижимо и в то же время настолько доступно.

Книги Кураева совсем не давят интеллектом, в них чувствуется уважение к собеседнику и огромная любовь к предмету своего пожизненного исследования. Не смотря на это, уже много лет открываю книги и слушаю лекции сего ученого протодиакона с большой опаской. Я точно знаю, что в какую-то ересь меня уже занесло это мое доморощенное несистематическое богословие, а эти его точные ссылки быстро на землю опустят и кого хочешь с ума сведут своей неумолимой трезвостью. Его книги для меня всегда были вектором - где и что почитать, что и у кого поспрашивать. И главное, они меня смиряли. Его мысль превращала меня из грызущего камень науки волка в кроткую блеющую овцу, не могущую и двух слов связать без ошибки.

Вторая книга Кураева, прочитанная мною в раннем церковном возрасте называлась «Школьное богословие» и дал мне её почитать наш местный экзотичный фрукт – мормон. Где он её мог достать в украинском провинциальном беспросвете? Да все в том же нашем легендарном подвальчике, именуемым кафедральным собором. Дело в том, что у нас в городе собор поделен на две половины – верхняя принадлежит УПЦ КП, а нижняя УПЦ. Обычные культурные люди попадают в верхний раскольничий храм, в котором двери всегда открыты, и вам там всегда рады. Совсем не то в каноничном православном андеграунде. В «нижний» собор забредают люди уже уставшие искать истину, но все-таки ещё куда-то бредущие и не имеющие уже сил подняться наверх. Они сразу попадают на «не обрадованных» вашему появлению прихожан, для которых и так воздуха мало, а тут ещё и припёрся кто-то.

У нас двери закрываются с английской точностью, сразу после службы, главное успеть вовремя выбежать из церкви дабы не почить мощами на ночь. Изучив эту особенность нашего прихода путем целования дверей во внебогослужебное время, наш мормон залетел туда прямо среди службы. Он искренне жаждал просветить темных православных светом пророка Морони из Америки. Наши «прозорливые», кассирши, не разглядев толком его лица (ибо в храме постоянная полутьма), узрели его чистую душу и сразу отфутболили в руки опытного вратаря,- все к тому ж батюшке, который и меня «нелегальной литературкой» снабжал.

Он его внимательно выслушал, подружился с ним, а потом и крестил, да с другими молодыми людьми познакомил. «А может вам пообщаться с этим парнем, да книжками обменяться»,- сказал мне однажды батюшка во время службы (задержаться после службы у нас в храме опасно даже митрофорным протоиереям). Вот так мы и встретились с уже «бывшим мормоном», которого, оказывается, острый язык да безразмерная голова Кураева опечалила не меньше, чем меня.

Как-то в институте на паре по культурологии мы проходили индийскую культуру. На столе у меня книжка Кураева красовалась со страшным названием «Сатанизм для интеллигенции». «И что же это вы, уважаемый студент, у меня на лекциях читаете такое?,- огорошила меня строгим тоном преподаватель,- не могли бы вы ознакомить аудиторию?». И я «ничтоже сумняшася» встал и по книге этой рассказал о «влиянии индийской религии на Европейскую культуру». Ученая аудитория не только заинтересовались умными попами, которые такие книги пишут, но и сделала для себя великое открытие века – в православной Церкви мыслящие млекопитающие, оказывается, обитают, с которыми даже возможно человеческим языком разговаривать.

Тот батюшка, который меня сими книгами одаривал, очень интересовался учебным процессом и все время выспрашивал: «Ну как лекция прошла? Нас батюшек снова болванами неотесанными обзывали? Правильно говорят, такие есмы, но ты сам об этом не скорби и от людей сего не скрывай, все равно видно. Церковь то только на ноги встает и учится с людьми находить общий язык. А за Кураева я рад, чтоб все знали, что есть и у нас хорошие и умные люди. Это ваше будущее. Раньше, когда здоровье было, и я мог ещё читать, книг вообще не было, а сейчас, когда столько всего Господь даровал для познания, уже невмоготу. Вот возьми ещё одну книжечку почитай, да и мне кое-что объясни, а то я ещё не все термины научные разумею и современный язык труден для понимания».

Труд проф. А. Осипова «Путь разума в поисках истины» был следующей православной книгой, которую я прочитал взахлеб. Мне дал её все тот же батюшка, который еще и учился у него на заочном секторе в МДС. Оттуда он и привез к нам в украинское захолустье сии драгоценные книги в виде распечаток, которые бережно хранил, понемногу перечитывал и другим давал прочесть. А потом диспуты у себя дома организовывал, все переспрашивал у окружавших его 20-ти летних юнцов, правильно ли он сам понял содержимое. Да, это было смирение в духе московских богословов с мировым именем, которые по земле живой веры ходили, и никогда не боялись сказать: «Извините, я этого пока что не знаю,- не раз слышал как от Осипова, так и от Кураева,- но вот прочту и Вам расскажу или может, вы лучше это усвоили, тогда и мне объясните».

В то время особо продвинутые прихожане из рук в руки передавали диски с лекциями проф. Осипова, и проф. Кураева. Мы считали, что Осипов – это фундамент, Кураев – стены, а крыша – это святые отцы. Других человечных и разумных слов о Христе тогда негде было и услышать. В экзальтированные девяностые на улице бушевали страсти по антихристу.

Тот мудрый батюшка мне как-то сказал: «Вижу, тебе нравится в книгах копаться, но читай не только духовные, а всякие разные, ведь знание не котомка, за плечами не носить, а когда-нибудь да пригодятся. Если желание такое появится, мог бы и в семинарию поступить, да углубить это свое увлечение». После сих слов он через несколько недель умер и оставил меня один на один со сложным выбором.

Я поступил в семинарию с уже искушенным светским образованием умом. На первых же занятиях в моем сознании стал вопрос: «Что это такое и куда я попал?». «А это бурса, товарищ студент,- изрек один мой друг,- и о богословии можете здесь вообще забыть и то надолго, если не на совсем». Но я не мог так просто сдаться без боя на милость «системы» и аккуратно переписывать в тетрадь то, что было запечатлено в загадочных преподавательских манускриптах ещё в ХІХ веке, а потом с умным видом сие расшифровывать на экзаменах. Вот я и читал на уроках «запрещенные книги», зараженные, как нам это утверждали, «модернизмом» Кураева, Мейендорфа, Афанасьева, Шмемана, Антония Сурожского… Сие чтение, мой принципиальный отказ отвечать на уроках и экзаменах и говорить проповеди на русском языке в украинских духовных школах, и какое-то странное поведение (я не любил пива) выдавало во мне классового врага и вызывало немалую подозрительность у руководства семинарии.

В связи с этим у меня ещё вот какая история однажды приключилась. Как то стою я на «дискотеке» «диджеем», то есть на кухне мою посуду, а в ушах торчат наушники – слушаю лекции Осипова, борюсь с постоянно преследовавшим меня помыслом, что, мол, зря я теряю тут время. Внезапно сквозь непроницаемую шумовую завесу скрежещущих ложек с вилками, которую умиротворяли слова благостного старца-профессора, до меня долетают звуки моей фамилии. Я резко поворачиваюсь, срываю наушники с ушей и по армейской привычке, став как по команде смирно, ору: «Я». «И не стыдно тебе, рабчик Божий так развращать молодое то поколение студентов, ты же взрослый человек, после института как-никак, а какой пример подаешь школьникам. Что это ты такое слушаешь, вместо молитвы, небось какой-то демонический рок?». «Простите, благословите отец N, виноват, но это не рок, а Осипов». «Так, так, а что же он такое поет, что ты так активно моешь, может, рэп какой?».

Если вы когда-нибудь видели, как весной огромный вал воды прорывает деревянную плотину, то можете представить, как мои зубы сдерживали волну смеха, напиравшую на меня изнутри. Единственное, что мне оставалось сделать, дабы не «убить» учителя взрывом смеха, так это ещё раз повторить «простите, благословите», выбежать на минуту в другое помещение за моющим средством, которое как раз к тому времени, благо, закончилось, и там наконец взорваться.

В таком вот нелегальном положении и приходилось учиться в семинарии тем, кто этого хотел. И учились кто где, кто на послушаниях через портал МП3 плеера выходил в пространство христианской культуры мысли (интернета тогда у нас не было), кто на лавочках в парке, даже в метро с книжкой, но редко на парах. Впрочем, ничего удивительного в этом нет, это традиционная советско-синодальная система духовного образования в которой высококвалифицированные богословы никак не могут найти себе место, да они ей впрочем и не нужны.

Все прекрасно понимали, что кроме литургики, где нас учили правильно совершать богослужения, мало что в жизни может пригодиться. Кому надо было просто достать билет в жизнь тот его и доставал, исправно повторяя то, что через час после экзамена забывал, абы до рукоположения дожить. Хотя я, честно говоря, не понимал кому нужна такая учеба. Не для того туда шел, чтобы добыть профессию. К чему тогда стремился конкретно, не знаю, просто старался по совести учиться, да сохранить любовь к изучаемому предмету, а Осипов с Кураевым очень помогали не стать на путь прагматичного карьеризма: «Господи, я Тебе обещаю, что стану монахом, так уж и быть, пожертвую мирской жизнью, если ты мне дашь вот такую же машину как у наместника Лавры».

К преподавателям я всегда относился с большим уважением, как к воспитателям, но никого не считал ни своим учителем в богословской науке, ни наставником в том смысле, в каком обычно употребляют выражение «учитель по жизни». Учителя остались все те же, кто был и до вступления в КДС. Конечно же, множество прекрасных людей я встретил в Киеве, и среди них очень много таких, которые искренне верили, что они богословы. Но живой богословской мысли я там не почувствовал, с реальными богословами от Бога мы встречались в индивидуальном порядке.

Я пошел учится в семинарию под большим влиянием Осипова и Кураева. Каково же было мое удивление, когда выяснилось, что о. Андрей ни разу в КДСиА лекций не читал и похоже, что и не собирается, а Осипов и подавно. «Как же так,- часто подумывал я о Кураеве,- по всем городам и весям во всем мире ездит, а к соседям не зайдет? Родительницу русской богословской науки Киевскую богословскую школу, какой бы она ни была сейчас, словно мачехой негодной пренебрегает». Наверное, я тогда мало что понимал в церковной политике, и даже не подозревал, что таковая вообще существует, поэтому и обижался. Случай познакомится с о. Андреем таки представился.

У меня в семинарии был очень хороший друг, широченной души домбасит. Он слыл таким же неформатом в «системе» КДС, как и я. Как то, влетев в келью и бросив передо мной журнал Московской Духовной Академии «Встреча», он буквально взорвался фонтаном эмоций: «Читай!». И я прочел следующие слова Кураева (передаю по памяти): «Я не имею времени, чтоб с каждым желающим отдельно и подолгу общаться, но, кто хочет, пусть падает мне на хвост в моих миссионерских поездках».

Мы, не теряя ни минуты, написали письмо. Признаться честно, я думал, что такой занятой человек как о. Андрей просто пропустит мимо наши восторженные излияния. У этих знаменитостей настроения меняется так же непредвиденно, как погода в Лондоне,- сегодня им одиноко и они хотят пообщаться, а завтра, гряди вон, ибо у меня нету настроения. К нашему великому изумлению, ответ пришел тут же. В его следующий визит в Украину мы уже были у него на хвосте и очень даже уютно и сытно там пристроились. На лекциях и конференциях он представлял нас как «киевских мучеников», указывая на изможденные семинарским рационом физиономии. И тут же «замученных» семинаристов бросались закармливать до смерти.

Но не все так просто нам сходило с рук. Иногда профессор, дабы мы особо не расслаблялись, мог устроить нам полевой экзамен. Когда у Кураева что-то спрашивали серьезные люди, он запросто мог ответить следующим манером: «Ну, это ваша украинская проблема, а я живу в России, это ваши тараканы, вы и боритесь. Спросите лучше вон у тех ребят, они тут живут, учатся в духовных школах и вам лучше меня расскажут об интересующем вас предмете». Не один раз я вспоминал слова Апостола: «Будьте всегда готовы всякому, требующему у вас отчета в вашем уповании, дать ответ с кротостью и благоговением» (1Пет 3,15). Иногда приходилось отрабатывать этот «дармовой хлеб» и мне было стыдно, что я кашу семинарскую таки на дармовщину ем.

Однажды после конференции с участием о. Андрея на тему российско-украинских отношений и роли Церкви в них, нас пригласили отобедать. Помню, как я тогда от всей глубины души воздыхал: «И каково ж это все было пережить бедному Господу, Которому так часто приходилось бывать в гостях, где Его всё норовили угостить. И спокойно не поешь, ибо все на тебя глазеют да и не поймешь вкусно готовят здесь или нет, так как все время приходится думать что сказать и как ответить. Не просто и благословляемым Христом миссионерам исполнять евангельскую заповедь: «И если придёте в какой город и примут вас, ешьте, что вам предложат» (Лк 10, 8). А что же делать, когда в Индии на обед пригласят, это ж стопроцентная язва желудка от разнообразия жгучих приправ? Да, не легок крест миссионера».

В первый раз в жизни (тогда очень надеялся, что в последний) я попал в роскошный столичный ресторан, кажется какого-то «восточного толка». Ну и начали перед нами официанты мерно расставлять порции диковинного содержания. Всю эту похоронную процессию накрывания столов о. Андрей, скорбно воззрев на тарелки, завершил следующей молитвой из 103 псалма: «Скоти и гади, имже несть числа», Господи, благослови». И осенил крестным знамением сии кишащие восточной экзотикой блюда. Поправ таким образом идолов, он, обратившись к жрецам восточной кухни, изрек: «Что же это у вас, господа, цены то огромные русские, а порции миниатюрные европейские, может, давайте наоборот, а то видите, ребята голодные»,- и указал на нас. Этот его английский юмор с русской перчинкой всегда разряжал ситуацию, какой бы напряженной она не была и очень располагал к себе людей. Обычные граждане даже и не подозревали, что перед ними прославленный православный миссионер, ну ни дать ни взять, такой себе хоббит с хитрецой.

Кураев, в отличие от Осипова, бесспорно очень эмоциональный человек, но он никогда не взрывается ненавистью в «борьбе за правду», а просто очень переживает, если заденут за живое...

Продолжение см тут