"Открытый" католицизм и его враги

В Польше развернулась оживленная дискуссия, цель которой - определить место церкви в посткоммунистическом мире. Есть разные точки зрения, но все чаще приходится слышать, что только теперь церковь столкнулась с настоящей опасностью и необходимо оказать сопротивление натиску секуляризации, связанному с переходом к открытому обществу, основанному на принципах конкуренции и свободного рынка. Это ситуация релятивистского плюрализма демократии: нам бросает вызов не плюрализм как таковой (некоторые говорят, это скорее шанс, чем угроза), а связанный с ним (насколько неизбежно - вот вопрос) релятивизм. Иногда тезис формулируется более жестко: за переменами стоят "определенные силы", сознательно стремящиеся ослабить церковь, если не уничтожить ее.

В рамках этой дискуссии рассмотрим тему "открытого" и "закрытого" католицизма. Эти понятия своего рода ключ к пониманию того, насколько по-разному католики реагируют на новую ситуацию. Хотелось бы, чтобы мой голос воспринимался в пастырском контексте, который ближе всего к жизни и в известном смысле мне лично¹. В то же время я отдаю себе отчет, что дискуссии следует придать более фундаментальный, теоретический характер. Спор этот не новость. Он уже имел место в западноевропейской и американской церкви, которые не прошли через опыт коммунистической диктатуры, но рано подверглись испытанию культурным плюрализмом. Иными словами, дискуссия касается вопроса, в какой форме будет существовать католическая культура или, лучше, культура католиков (что особенно существенно, если под термином "культура" понимать язык межчеловеческого общения²). Это обязывает участников дискуссии к поиску более глубокой основы для разговора. Иначе мы увязнем в обычной публицистической склоке, которая ничего нового не привнесет и уж тем более не приблизит нас к решению проблемы.

Я убежден: именно тема отношений между двумя (а может быть, тремя?) типами католицизма стоит в самом центре разгорающихся в польской католической церкви споров. Подойду к вопросу, что такое "открытый" католицизм и кто его враги, следующим образом: обрисую две ситуации и попытаюсь дальнейшим ходом изложения обосновать вытекающую из них мораль.

Начну с простой истории. Представим себе историка, который занят исследованиями, требующими разысканий в одном из епархиальных архивов. Он запасся рекомендательными письмами из высоких инстанций и покатил на своем маленьком польском "фиате" в одну из провинциальных "столиц". И тут началось. Толстяк, заведующий епископской канцелярией, взглянул сквозь очки на бумагу, пощупал пальцем, не подделана ли подпись, и велел подождать. Часа через два оказалось, что оно бы, конечно, можно, но хранительницы архива сегодня нет (в штат ее не взяли, чтоб не платить медицинскую страховку), поэтому придется прийти завтра. На другой день историку разрешили войти в архив и просмотреть все, что нужно; но положение его было не из приятных: хранители архива считали тех, кто сюда приходят, ворами, от которых культурное наследие веков следует беречь. Разумеется, это не было некой установкой. Добродетельные отцы-камедулы до сих пор со скрежетом зубовным поминают Лелевеля³, который учинил разорение в их библиотеке, просто-напросто вырвав страницы из предоставленных ему в простоте душевной ценнейших инкунабул и документов.

По-моему, история эта - удобная отправная точка для рассмотрения проблемы множественности и разнообразия "культурных стилей", в которых может воплощаться католицизм. Какую позицию занял чиновник курии? Он чувствовал себя ответственным за ценности, которые ему доверены как представителю церковной иерархии. Можно сформулировать шире: церковь обладает неким весьма ценным наследием, которое должно быть передано дальше, причем не как-нибудь, а во всей цельности и полноте, поскольку от этого зависит спасение человечества. Следовательно, церковь должна всеми силами его оберегать. Порой действительно эта забота распространяется с евангелического наследия в собственном смысле слова на бумажные архивы курии диоцеза⁴, которые, возможно, и не наделены столь спасительной силой. Однако лучше и безопасней придерживаться такого общего для всей церкви стиля.

История вторая: после утренней мессы подходит ко мне юноша. Разумный, но глаза несколько затуманены внутренней тревогой; весь его вид говорит, что беспокойство это не духовного, а скорее невротического свойства. Он прочел книгу о дьяволе и хочет исповедаться во всех грехах. Я не соглашаюсь, мы просто свободно беседуем. В церкви, утверждает юноша, совершенно не говорят о вечном осуждении, о дьяволе, а ведь "он" действует. Вся моя жизнь, говорит молодой человек, подготовка к суду Божьему, на котором я наверняка буду приговорен к вечным мукам. Книгу о дьяволе дала ему мать, которую он любит больше жизни. Я смотрю на парня, сразу все понимаю (гадкое свойство - все понимать!) и спрашиваю: отец от вас ушел? Он немного испуган, но геройски признается: да, когда мне было три года. Мужественная мать воспитала сына сама, без всякой помощи. Он прислуживал в церкви, участвовал в реколлекционных "оазисах"⁵. Но теперь знает: вся прежняя жизнь была напрасна, ни одна исповедь не в счет, ведь он не осознавал, насколько ужасен адский огонь. Доминанта его жизни - страх, и никакой радости нет у чада Божия.

Из этой истории также следует мораль - хотя и неоднозначная. Прочитанная книга усилила невроз молодого человека, и с этой точки зрения следует признать, что "дьявольские" книги невротичным юношам читать негоже. С другой стороны, разве не открыл он в этой таинственной "книге о дьяволе" нечто очень существенное? Разве не услышал что-то в высшей степени серьезное и весомое - о вечном спасении? И разве не изъян нашего пастырского служения, что ему прежде об этом не говорили или говорили слишком мало?

Напрашивается такой предварительный вывод: можно себе представить "открытый" католицизм, не слишком пекущийся о богатстве архивных хранилищ, заинтересованный скорее в том, чтобы они были востребованы, нежели переданы во всей своей полноте. Этот католицизм оптимистичен, не станет пугать чертями и грехами. И есть другой католицизм - он прежде всего оберегает целостность наследия веры и культуры, осознает и подчеркивает зло, с которым сталкивается и в которое вовлечен человек.

Так что же - это два католицизма или два лика одной и той же церкви?

Следует помнить, что развернувшаяся в Польше дискуссия - это фрагмент и продолжение великого спора, не стихающего в Европе по крайней мере со времен Просвещения и - как показывает опыт - до сих пор не исчерпанного. В новое время в спорах о религии подчеркивались два момента: истина и польза. В первом случае акцент в дебатах делался на вопрос об истине и Благой Вести. Во втором - критики отмечали антигуманистический, как они полагали, характер религии, ее негативную общественную роль, состоящую в порабощении людей. Спиноза считал религию исключительно фактором, дисциплинирующим массы, которые - устрашившись - становятся послушны своим земным владыкам. Такой взгляд порождает критическую схему, которая часто воспроизводится в самых разных вариантах. В свою очередь, защита религии состояла в доказательстве того, что все эти аргументы в конечном счете не касаются первоосновы, сути религии и что речь постоянно идет "не о том" (по замечательному определению Достоевского).

Понятия религии "открытой" и "закрытой" следует рассматривать в контексте этой дискуссии. Они нужны для того, чтобы разобраться в этом "не о том", то есть чтобы достоверно описать то измерение религии, которое неподвластно редукционистской критике. Эти категории введены в философскую литературу Бергсоном⁶, но, разумеется, не принадлежат исключительно ему. "Закрытая" и "открытая" мораль и религия - идеальные сущности; это всего лишь модели, весьма приблизительно описывающие реальность, но полезные для анализа конкретных наблюдений. Они послужат нам подспорьем для описания и понимания происходящих перемен.

"Замкнутая" мораль - система этики, функционирующая в социуме, где всеобщее преобладает над индивидуальным и желает его себе подчинить. В этом случае человек продолжает оставаться частью живой природы: основной императив вида - выживание, действия всех его представителей должны быть направлены на достижение этой высшей цели. Личность подчинена целям вида и в своем поведении обязана руководствоваться только законами группы, а не индивидуальными мотивами.

В свою очередь, "открытая" мораль - это система ценностей, которыми руководствуются люди, стремящиеся следовать примеру тех, кто воплотил в себе порывы творческого нонконформизма. Вдохновляющая сила такого нонконформизма в том, что масштабные личности причастны к истоку самой жизни. Иными словами, это не мораль кодекса и нормы, а мораль, основанная на мистическом контакте с Богом.

Посмотрим теперь на бергсоновские категории "открытой" и "закрытой" религии. Религию "закрытую" (статичную) Бергсон определяет, прежде всего, как защитную реакцию вида и человеческого общества на деструктивную работу интеллекта. Человек - единственное из всех живых существ, которое может - утратив умение руководствоваться инстинктом - погубить свою жизнь. Религия дисциплинирует его, предъявляя требования, которым он должен соответствовать; она противостоит парализующему страху смерти, делающему невозможным полноценное участие в жизни. В этом - великая мудрость, в том числе и земная; религия дает надежду на жизнь вечную, противостоит неуверенности в будущем, той неуверенности, источником которой является интеллект.

Итак, статичная (закрытая) религия сводится к выполнению социальной функции (по Дюркгейму): она формирует общество и помогает реализовать его требования к индивидууму тем, что дисциплинирует личность. Иными словами, статичная религия - это желательный для критиков тип религии, выполняющий большинство функций, которые эти критики замечали и отрицали в ней.

Иное дело - религия динамичная ("открытая"): в ней Бог есть Бытие и ценность неинструментальная, не подчиненная никакой общественной пользе. Она "открыта" в том смысле, что не подчинена принципу интегрирования замкнутой общности, но - проповедуемая и своим и чужим - является религией апостольской, направленной на передачу всем и каждому. И еще одна отличительная черта - благородное равновесие между двумя аспектами религиозной жизни: соборным и мистическим (требующим уединенности). "Открытая" религия - это не религия толпы, она состоит не столько в исполнении праздничных обрядов, сколько в сосредоточенном, гармоническом соучастии в единении с божественной сущностью. Но прежде всего это религия мистиков: они составляют ее ядро, они прорываются к самому важному, ведя за собой других, менее отважных и одаренных.

Пригодны ли определенные таким образом категории "открытой" и "закрытой" религии для описания ситуации, в которой находится католическая церковь?

В богословском языке укоренены иные образы, образы библейского происхождения: церковь может быть понята либо как замкнутая твердыня, либо как Народ Божий, кочующий по дорогам времени. В первом случае мы имеем дело с пониманием церкви как меньшинства, окруженного враждебной толпой, которая дышит ненавистью к сторонникам Христа; этим последним ничего не остается, как запереться в твердыне и переждать нападение неприятеля. Народ Божий тоже стремится к цели, - преследуемый врагами, окруженный враждебными племенами. Но, сражаясь, он осознает, что главная угроза в нем самом, в его неверии и грехе.

Как эти категории могут помочь в описании ситуации, в которой мы оказались? Что это за ситуация? В чем самый трудный вызов времени? В какой действительности мы вновь и вновь пытаемся самоопределиться? Можно ли в современном католическом мире упорядочить все многообразие идейных и теологических течений в соответствии с простым дихотомическим принципом "открытости/закрытости"?

Полагаю, эту модель надо несколько усложнить, поскольку реальность никогда не имеет бинарной структуры, она всегда многоаспектна. Для того чтобы упорядочить представления о присутствии церкви - в том числе польской церкви - в обществе, я предлагаю различать три вида католицизма. Католицизм, принявший II Ватиканский собор, то есть католицизм в пределах, обозначенных этим Собором в единстве с учением Петра, я назову католицизмом "открытым". Его оппонентами будут два противостоящих друг другу крыла: католицизм "закрытый", то есть отвергающий Собор, и католицизм "размытый", выводящий церковь за пределы самой церкви.

"Закрытый" католицизм

В чистом виде эта разновидность возникла после Собора. Ее рождение ознаменовано бунтом епископа Лефевра и возникновением движения интегристов⁷. Вопреки общепринятому мнению, принципиальным мотивом неприятия постановлений II Ватиканского собора, утвержденных затем папскими решениями, был отказ не столько от реформы богослужения, сколько от содержания "Декларации о религиозной свободе" ("Dignitatis humanae реrsonae"⁸), вызвавшей на Соборе наибольшие споры, - отказались принять этот документ 249 епископов.

Если попытаться воспроизвести идейную схему или, точнее, идейную систему "закрытого", обороняющегося католицизма, я указал бы на следующие черты.

Теологическая доминанта - сосредоточенность на трансценденции Бога как Творца вселенной и Законоустановителя, который будет судить человека сурово, хотя и справедливо. В то же время теология имеет вид завершенной системы, выражающей неизменную Истину (veritas Domini manet in aeternum⁹) в формулировках, которые не подвержены (не должны быть подвержены!) ни малейшим изменениям. Теология, выражая надвременную истину, не может включаться в диалог с современной ей культурой.

В область веры человек вступает благодаря рождению и воспитанию; что же касается личного выбора, тяжбы с Богом и поиска истины - ко всему этому "закрытый" католицизм относится с недоверием. В религиозной педагогике акцент делается на подчинении церкви (отождествляемой с духовенством), а не на ответственности, проистекающей из свободы. При чтении некоторых текстов этого направления может сложиться впечатление, что в первую очередь ценность личности определяется ее принадлежностью к церковной общине и только потом - ее индивидуальными достоинствами.

Иногда к чертам "закрытого" католицизма прибавляется еще один аспект - смешение мирских элементов и религиозных, национально-племенных и христианских. Католицизм оказывается фактором, обосновывающим бытие национальной общности; при этом одновременно подчеркивается его универсальное предназначение.

Представителей этого течения отличает недоверие к внешнему миру. Такой тип католицизма тяготеет к построению церкви как общности автаркической - не только в теологическом, но и в социологическом смысле: это проявляется в создании конфессиональных партий и объединений (чтобы католики контактировали только с католиками), а все внешние сношения принимают форму крестового похода (как стремление отвоевать утраченную территорию). Создается множество католических организаций; например, в Голландии и Бельгии до II Ватиканского собора существовали товарищества католических футболистов и пекарей, пенсионеров-католиков и пожарных-католиков. (Конец подобных сообществ был драматичен.) Именно на этой почве могли возникнуть формулировки вроде: "католик должен голосовать за католика, а еврей за еврея" (чрезмерный акцент на слова Христа: "Кто не со мною, тот против меня", Мф. 12, 30).

"Закрытый" католицизм - это оборонительно-наступательная формация; он охотно пользуется военной терминологией, с готовностью защищает политическую систему, которая позволяет ему существовать именно в таком виде. Но по этой же причине столь мощно укрепленный монолит по-детски безоружен перед различными манипуляциями, его очень легко использовать. Это объясняется ярко выраженной социальной природой "закрытого" католицизма: ощущение силы ему придает не реальность Бога, а сознание того, что за ним стоят массы верующих (Дюркгейм говорил: для общества - нации? - религия есть способ самообожания).

В Польше интегризма не было, или, выражаясь осторожней, он не бросался в глаза. Малость поворчали, сожалея о латыни, но мудрая позиция примаса¹⁰ Вышинского, решительность и благородная умеренность в проведении реформ не способствовали формированию радикальных взглядов. Разумеется, важную роль сыграла и необходимость сохранять единство католиков перед лицом коммунистического вызова.

Однако вопрос снова встал на повестку дня после обретения независимости, когда потребовалось, чтобы каждый гражданин Речи Посполитой взял на себя ответственность не только за весь народ, но и за государство. Как самоопределиться в ситуации, когда стали появляться и набирать силу тенденции равнодушия и даже прямой враждебности не только к церкви, но и вообще к основным евангельским принципам? Имеем ли мы право терпимо относиться к растлителям? Не попытаться ли, приняв на себя ответственность за слабых и малых, создать правовую систему, которая бы их защищала? К этим вопросам я подхожу чрезвычайно ответственно и серьезно. Они рождены не жаждой власти, не грубым восторгом перед нею. Это великий вызов, с которым столкнулись последователи Христа.

"Размытый" католицизм

Это понятие охватывает очень разные тенденции, в том числе и возникшие после Собора, на волне радикализации церковных реформ.

Пожалуй, важнейшая теологическая черта этого направления - отождествление христологии с антропологией, а вследствие этого - смешение трансцендентной цели человека с его стремлением к земному раю, иными словами - смешение эсхатологии с утопией. Это наблюдалось у некоторых групп, связанных с "теологией освобождения", и проявлялось в отдельных тенденциях, развившихся на стыке католицизма и "нью-эйджа" (скажем, при отождествлении религии и психоанализа в теориях Эжена Древермана).

Для "размытого" католицизма характерен также тезис о том, что церковь не должна отличаться от светской общности. Напротив, ей следует стремиться к полному слиянию со структурами "земного государства", внося в него евангельскую "закваску". (Однако при этом порой умалчивается, что тем самым церковь рискует потерять смысл своего назначения.)

"Размытый" католицизм не позволяет личности индивидуально соизмерить себя с Богом. Популизм "теологии освобождения" предопределяет "массовый" характер религиозности, не оставляя места мистическому уединению. Подобным же образом обстоит дело с правым национализмом: независимо от того, идет ли речь о "нации" (как в националистических идеологиях) или о "народе" (как в "теологии освобождения"), индивидуальное бытие теряется.

Важно подчеркнуть одно обстоятельство: католицизм может быть "размыт" в равной степени как справа, так и слева. Парадоксально, но связанная с коммунизмом "теология освобождения" (распространенная в современной Южной Америке) была довольна близка позиции Морасса и других правых политиков, неверующих "католиков", которые пытались превратить церковь в оборонительный бастион монархических "окопов Святой Троицы".

По моему убеждению, это - интегризм, и он принимает два обличья - левое ("теология освобождения") и правое. Смысл обеих позиций един: превратить религию в орудие достижения политических целей. В Польше это отчетливо проявилось в том, как легко политики ПАКСа¹¹ переходили с левого фланга на правый - вот уж поистине хрестоматийный пример политического нигилизма.

В Польше не было и нет "теологии освобождения" ("интегризма слева"), подобной южноамериканской. Нет и выраженных теологических течений, которые бы к этому устремлялись. Попытки смонтировать похожую "контестаторскую"¹² теологию имели место, но они были следствием манипуляций извне. Зато исконный характер имеют попытки "размыть" католицизм, смешав его с национальной идеей и патриотическими лозунгами, - иными словами, проявления "интегризма справа".

"Открытый" католицизм

Теперь попытаемся описать теологическое сознание той культурной формации, которую я назвал "открытой".

Доминанта богословия - христология, учение о Воплощенном Слове, которое стало телом и пребывает среди нас. Место пребывания Слова - Церковь, через нее Бог пребывает со своим Народом на его историческом пути. Бог, Отец Христа и Отец каждого, кто крещен, - это Бог милосердный, Отец Блудного сына, который, согрешив, имеет возможность вернуться из самого дальнего далека.

Теология есть постоянное усилие, нацеленное на то, чтобы полнее постигнуть Слово Откровения, живущее в церкви. Теология не готовая система, которую следует просто тиражировать и проповедовать. Не отрицая тождества веры, она подчеркивает необходимость все новых и новых попыток постигнуть Откровение.

Важно отношение к обретению веры. Большинство людей приходят к ней из христианской культуры. Однако вера - плод не культуры, а благодати, и потому "открытый" католицизм активно подчеркивает личностный, а не только общинный аспект веры, понимаемой как всеобъемлющее доверие к Богу и Его Слову. Это доверие реализуется не только в принадлежности к церковной общине, но и в тайне индивидуальной связи с Богом, иными словами - в тайне свободы.

Отношения с миром понимаются иначе, чем в концепции "закрытой" церкви. Церковь - это не замкнутая твердыня и не отряд крестоносцев, который нечто отвоевывает с оружием в руках. Церковь - Народ Божий, идущий по дорогам истории к трансцендентной цели, но верный своей земной отчизне, которой он должен принести Спасение. Церковь - это "таинство для мира" (по определению одного из крупнейших современных теологов Ганса Урса фон Балтазара).

Эту роль понимают не все - церковь сталкивается с противлением, непониманием и невниманием. Она со всеми вступает в разговор, но в зависимости от обстоятельств разговор принимает разные формы. Ответ на противление - апологетическая защита. На непонимание - герменевтическое усилие, объяснение смысла веры. На невнимание - диалог, задача которого - показать смысл евангельской проповеди. Церковь вслушивается в голос "мира", поскольку убеждена: omne verum a quocumque dicatum de Spiriti Sancto est¹³, - отношения церкви и мира имеют не монологический, а диалогический характер.

Напряжение не исключает сотрудничества, и поэтому "открытые" католики охотно входят в объединения и партии, отнюдь не католические по названию и программе, исходя из того, что их роль - всюду нести закваску евангельского хлеба, хотя для этой позиции характерно стремление не смешивать земные и небесные структуры.

"Открытый" католицизм в Польше принимал разные формы и устремлялся в разных направлениях, которые порой входили между собой в конфликт. Поскольку я пишу не историческую монографию, а пытаюсь подготовить почву для серьезной дискуссии, назову лишь два из них: первое - течение, которое представлено мыслью и пастырским служением кардинала Вышинского, и второе - обозначенное светскими центрами, продолжающими традицию довоенного "Одродзеня" (что выразилось в публицистике еженедельника "Тыгодник повшехны", журнала "Знак" и движении КИКов¹⁴). Исток был один, и те, кто знает, какую роль в польском костеле сыграли Ляски¹⁵ и что они значили для примаса, поймут, что я имею в виду.

После 1956 года, особенно в период II Ватиканского собора, казалось, что пути эти как бы разошлись. (Здесь вновь приходится призывать историков к серьезной дискуссии.) В адрес Вышинского высказывались упреки, что он слишком тесно связал церковь с Нацией (всегда с большой буквы) и слишком осторожно проводил в Польше предписанные Собором реформы. Начну с первого из этих упреков.

Иногда примаса представляют поборником "национальной" церкви. Это недоразумение. Человек создан Богом по своему образу и подобию (именно человек в единичности его субъективного бытия), он - "всегда первый". Кардинал Вышинский писал: "Нация, чьей идентичности для полноты развития требуется своя культура, все же смертна; человек - бессмертен. Правда, люди умирают, а нации остаются, но в последний день из мертвых воскреснут не нации, а люди. Человек перерастает даже самую могущественную нацию, потому что оказывается, что у нации нет полной власти над человеческой личностью..."¹⁶.

Итак,   ч е л о в е к     н е      т о л ь к о    э л е м е н т    б о л ь ш е й   с т р у к т у р ы, независимо от того, как ее назвать, "нация" или "класс". Человек - первичен. Его невозможно изначально подчинить какой-либо общности, потому что именно в личном бытии человека, в его единичности, индивидуальности, происходит таинственный диалог души с Богом. Уединенность - центр, из которого вытекают прочие отношения.

Таким образом, личность независима от нации и государства. Следует это подчеркнуть как существенную черту проповеди примаса и в то же время как выражение учения церкви в сфере христианской антропологии.

Однако отношение к другим личностям (в том числе к семье, нации) не есть нечто внешнее и случайное. Оно вписано в суть бытия и человеческий опыт: бытие человека до тех пор всего лишь потенциально, пока оно не воплощается в решения и принятую на себя ответственность. Человек - чтобы поистине быть - должен существовать во взаимоотношениях с другими. А поскольку связи эти естественны (ибо вырастают из самой природы человека, ее несамодостаточности), они имеют не формальный, а органичный характер, возникают спонтанно.

Такой взгляд не имеет ничего общего ни с одним из видов национализма. Я пишу об этом, потому что убежден, что примас Вышинский точно уловил и выразил некоторые существенные черты, которые принял польский католицизм - католицизм в принципе открытый. Этому поляков научил исторический опыт пребывания в составе многонациональной Речи Посполитой. И это наследие живет, в частности, в высказываниях примаса, который, как верный слуга церкви, прежде всего нес людям Благую Весть, а не только ратовал за укрепление польских душ в борьбе с политическим гнетом.

Конечно, если при описании польского католицизма руководствоваться бергсоновскими категориями, образ реальной религиозности будет включать в себя элементы обоих типов церковного сознания, в том числе и "открытого" католицизма. Однако вопрос этот деликатный, и в настоящее время мы то и дело сталкиваемся с попытками подменить иерархию ценностей. Когда я слышу лозунг "Костел на службе нации", я знаю: огромный опыт живущей на этой земле церкви стремятся запереть в тесном загоне национализма. А закрыть то, что по своей природе открыто, - значит изувечить.

Группа польских католиков (наследующая довоенному "Одродзеню"), которые признавали себя сторонниками "открытого" католицизма, сознательно использовала этот термин, чтобы определить свою позицию, ссылаясь на категории статичной и динамичной религии, почерпнутые из бергсоновской теории. Напомню важную программную статью, написанную Станиславом Стоммой в 1957 году¹⁷. Это был исторически важный момент, когда после периода жесткого сталинизма наступил коммунизм, "размытый" (по крайней мере так тогда казалось) товарищем Веславом¹⁸, и с этим связывались надежды хотя бы на некоторую возможность возрождения культурной идентичности польского костела. "Открытые" католики были убеждены, что церкви необходимо выстоять перед великим цивилизационным вызовом и только "открытая" формация в силах справиться с этой задачей. Было две тенденции. Первая понимала исторический вызов в духе итальянских демохристиан, обдумывая возможность "исторического компромисса" между католиками и коммунистами. Вторая рассматривала проблему не в категориях реагирования на политические требования момента, но скорее как вызов, брошенный церкви теми сложными цивилизационными переменами, которые можно назвать modernite и которые являются вовсе не результатом действий "определенных политических сил", а результатом серьезных культурных сдвигов.

Следует сказать со всей определенностью, что именно вторая тенденция была поддержана Собором и именно это придало ей новую динамику. Среда "Тыгодника повшехного" и "Знака" и связанная с нею часть духовенства были ангажированы в дело соборного обновления и даже пошли на конфликт, который придал выполнению решений Собора драматический характер. Однако это была среда, заинтересованная в том, чтобы церковь ответила на цивилизационный вызов, - среда, убежденная в том, что необходимо ответить на "знамения времени" без какой-либо упрощающей деформации учения.

Однако "открытый" католицизм тоже не гарантирован от опасностей: политические силы могут и его превратить в инструмент. Так, благородные в основе своей мысли и поступки Мунье послужили в конечном счете упрочению левых тенденций в мышлении значительной части европейских интеллигентов, не говоря уже о том, что были использованы коммунистами.

Когда годы спустя внимательно читаешь рассуждения Стоммы в упомянутой статье, возникает известное беспокойство: а действительно ли концепция сосуществования с коммунистической властью была лишь вынужденной тактикой или все-таки в известной мере следствием идейного приятия? Думаю, что в рамках расчета с прошлым такой вопрос должен быть поставлен и надо искать на него серьезный ответ.

* * *

С какими тенденциями мы сталкиваемся в польской католической церкви сегодня, когда начинает формироваться плюралистическое общество со всеми сопутствующими этому надеждами и тревогами?

Вместо ответа я вернусь к примерам, приведенным в начале. Многие люди, с которыми я беседовал, говорят, что исток их религиозных затруднений в церковных институциях. Они приводят похожие примеры, будто бы свидетельствующие, что католицизм - косная бюрократическая структура, эксплуатирующая страх, дабы властвовать над душами. Не отрицаю - я ведь не придумал ни хранителя архива, ни мальчика, запуганного неразумными брошюрками. В католицизме есть искушение превратить могучий вихрь Евангелия в собрание прописей; то, что по природе своей "открыто", сделать "закрытым"; обратить великий источник свободы в механизм страхования от житейских рисков.

Но это лишь один лик католицизма. А что если тот самый бюрократ, заведующий епископской канцелярией, - замечательный исповедник? Вдруг он с огромной любовью и требовательной мягкостью относится к прихожанам? И ведь не религия, не католицизм, пусть даже самый "закрытый", сделал мальчика жертвой навязчивого невроза, но сама его жизнь и неудачи, которые он претерпел, а демонологическая брошюрка лишь дала пищу больному воображению.

Если взглянуть на проблему глубже, станет ясно, что граница "открытости" и "закрытости" проходит через каждого из нас. Можно "до закрытости" отстаивать "открытый" католицизм. Можно быть "закрытым" антисемитом и до конца оставаться со своей паствой в варшавском гетто, как замечательный прелат Годлевский.

Это не значит, что надо отложить дискуссию. Совсем наоборот. Если предстоит новая евангелизация, она будет эффективна лишь в случае, если станет деянием апостольского духа людей открытых и смелых, в чьих руках религия не превратится в инструмент, служащий пусть благородным, но иным целям. Майстер Экхарт сказал, что люди делятся на тех, кто в смирении падает ниц перед Богом живым, и тех, кто берет Бога, как свечу, чтобы искать иное. Быть может, истинное разделение проходит именно по этой линии?

Примечания:

¹ Автор статьи - регенс Философско-теологической коллегии отцов-доминиканцев в Кракове, философ и теолог. - Прим. ред.

² См. Ян Анджей Клочовский. А мы-то ожидали... (Jan Andrzej Kłoczowski. A myśmy się spodziewali... - Poznań, 1990; s. 19-27, 229-241).

³ Лелевель (Lelewel) Иоахим (1786-1861), идеолог польского национально-освободительного движения, историк. - Прим. ред.

⁴ Диоцез - церковно-административная единица. - Прим. ред.

⁵ Совместные духовные упражнения польской молодежи, проводившиеся на природе. Впоследствии такие реколлекции дали название католическому молодежному движению "Оазис". - Прим. ред.

⁶ Бергсон писал о них в книге "Два источника морали и религии".

⁷ Движение, возникшее как реакция на модернистские течения в католической церкви. - Прим. ред.

⁸ О достоинстве человеческой личности (лат.).

⁹ Истина Господня пребывает в вечности (лат.).

¹⁰ Примас (от лат. Primas - первенствующий), в католической и англиканской церкви почетный титул главнейших епископов. - Прим. ред.

¹¹ Польская ассоциация светских католиков. - Прим. ред.

¹² От "контестаторы" (названия левых католиков). - Прим. ред.

¹³ Все истинно, что возвещено Духом Святым (лат.).

¹⁴ Клубы католической интеллигенции. - Прим. ред.

¹⁵ Монастырь под Варшавой. - Прим. ред.

¹⁶ Вышинский С. Из размышлений об отечественной культуре (Stefan Wyszyński. Z rozważań nad kulturą ojczystą. - Poznań, 1979; s. 46).

¹⁷ Стомма С. Польский католицизм в настоящий момент (Stanisław Stomma. Katolicyzm polski w chwili obecnej. - Znak, 1957, # 37-38; s. 106-125).

¹⁸ Владислав Гомулка (1905-1982) - один из организаторов и лидеров Польской рабочей партии; идеолог "польского пути к социализму". - Прим. ред.