В детстве Дмитрий Шноль все свободное время проводил на улице. Мальчишеские игры и авантюры привлекали его гораздо больше, чем учеба. Он и представить не мог, что сам будет работать в школе. Но попав в армию, увидев, как вчерашние советские школьники с легкостью принимают тюремные правила игры, он понял, что в таком обществе надежда может быть только на детей. Обо всем этом, а также о своей семье, учебе, педагогических поисках и находках, приходе к Богу учитель математики Дмитрий Шноль рассказал Правмиру.


Дмитрий Эммануилович Шноль родился в 1966 году в Москве, с 1990 года работает учителем математики в школе, женат, отец троих детей, автор книги стихов «Савельич и ласточка».

Каждый нес память о своем унижении и насилии над другими

— Дмитрий Эммануилович, что в первую очередь повлияло на ваш выбор профессии?

— Одна из главных причин — армия, то, что я там увидел. Служил я под Одессой в зенитной артиллерии. Дедовщина у нас была не такая жестокая, как, например, в соседнем танковом полку. Там молодой солдат, стоя в карауле, застрелил двух дедов — довели его своими издевательствами (с такого же эпизода начинается прекрасная «Баллада о пилотке» моего друга Константина Гадаева, мы с ним служили в одно время, но в разных местах).

В нашем полку до такого все-таки не доходило. Но были правила, по сути, тюремная кастовость — с какого срока что можно, кто что обязан делать и на что имеет право. Наш призыв — так получилось, что пришли только молодые сержанты из учебки — тоже пытались в нее встроить и частично встроили, но не на все условия мы соглашались. Бывало, что и били за непокорность, за «борзость», но в итоге мы частично себя отстояли.

Это же все был народ из советской школы, парни, которые читали советские книжки, вступали в пионеры, комсомол, говорили на линейках красивые слова. И вот они попадают в армию, и через неделю от этого ничего не остается — человек терпит зло и мечтает, что через год отыграется за свои сегодняшние унижения: будет с такой же, если не с большей жестокостью унижать солдат следующего призыва.

Меня поразило, как быстро слетают с советского молодого человека все естественные нормы общежития. Я увидел, что у людей, прошедших советскую школу или шире — воспитанных советской жизнью, нет никакого внутреннего стержня, им просто не на что опереться, чтобы защитить свое достоинство.

Был в нашем призыве грузин из какого-то села. Не крупный, собранный человек. Когда ему приказывали подшить за деда воротничок или сделать еще что то, «положенное» по сроку службы, в его глазах загорался такой огонь, что все понимали: лучше с ним не связываться — будет стоять до смерти. И после двух-трех случаев от него отстали, он так и дослужил до конца, как одинокий волк. Но когда стал дедом, никого не трогал, хотя и не заступался. Был сам по себе. Но это исключительный случай, когда человек так и не дал втянуть себя в эту тюремную кастовость, ни дня не играл по этим правилам.

В своем кругу, среди своего призыва, мы решили, что когда станем дедами-сержантами, с этим покончим. И это нам почти удалось. До сих пор считаю, что это одно из самых важных дел в жизни, которые я смог сделать.

После армии я долго переосмысливал этот опыт. То, что два поколения мужчин в нашей стране прошли через дедовщину (насколько я понимаю, она началась в 60-е годы), очень сильно сказалось на нашей жизни. Каждый нес в себе память о своем унижении или о своем насилии над другими. Все были, можно сказать, поруганы. У всех были воспоминания, за которые невозможно себя уважать. Преобразить такой опыт во что-то позитивное, сделать так, чтобы он стал точкой внутреннего роста, могут единицы. Для остальных же это начало потери себя. Распад семей и повсеместный алкоголизм — это прямое следствие потери мужского самоуважения.

Со взрослыми ничего не сделаешь, надежда только на детей

Придя из армии, я сформулировал для себя так: со взрослыми уже ничего не сделаешь, надежда только на детей.

И пошел работать воспитателем в школу-интернат. Так я, видимо, спасался от депрессии: с утра до вечера занят, от подъема до отбоя с детьми с перерывом только на их учебу в школе. Дети были маленькие — третий класс мне дали. Они не были сиротами, на субботу-воскресенье уходили домой, но все равно, конечно, им родительской любви не хватало — ребенку нужен взрослый, который каждый день его по голове погладит, поддержит и просто скажет ласковое слово.

В конце концов я не выдержал ежедневного столкновения с этим повсюду разлитым детским горем. Я понял, что надо либо посвятить себя им полностью, жить их жизнью по-настоящему, а не только в рабочее время, либо уходить. И проработав полтора года, я уволился.

Год поработал курьером, потом еще год мыл полы в школе, которую закончил. До сих пор вспоминаю эту работу как счастье. Приходишь в школу в 11 вечера, за несколько часов управляешься и потом весь следующий день свободен.

Решил, что преподавание математики — хорошее ремесло

Ну, а почему я всё-таки стал учителем?

Я еще в школе начал писать стихи и относился (и отношусь) к этому серьезно. Но при этом понимал, что зарабатывать литературой не смогу. Есть замечательный автобиографический роман Эдуарда Кочергина «Крещенные крестами». Там автор-герой десятилетним мальчиком осознает, что нужно овладеть какой-нибудь «ремеслухой», и тогда не пропадешь.

Вот и я решил, что преподавание математики — хорошее ремесло. Школа или частные уроки будут всегда, при любом режиме, значит, без куска хлеба не останешься и некоторую свободу будешь иметь. А математику понятно, почему выбрал — она, в отличие от гуманитарных предметов, вне идеологии. Тогда, в 1988 году, мало кто мог представить, что всего через три года коммунистический режим рухнет.

После армии я не хотел денежно зависеть от родителей и поэтому поступил в заочный педагогический институт (МГЗПИ). Учебный режим был для меня подходящим: месяц интенсивных лекций, а потом полгода сам занимаешься по книжкам. Преподаватели были прекрасные. Не знаю, как получилось, что все они собрались в МГЗПИ, но факт, что там преподавал автор многих замечательных книг Наум Яковлевич Виленкин. Прямо у меня он не преподавал, но он ходил по коридорам, и этого было достаточно.

Любимым лектором у меня был Виктор Константинович Егерев. Недавно мы с моей коллегой случайно узнали, что оба у него учились и после этого полчаса взахлеб о нем проговорили. Он читал «Введение в специальность» и «Историю математики».

«История математики» — это был совершенно потрясающий курс, особенно на фоне лживой и засушенной советской истории. Например, Виктор Константинович говорил: «Вы ведь знаете теорему Виета?». Естественно. «А кто такой Виет? Когда и где он жил?». И дальше начиналось: Варфоломеевская ночь, Франция XVI века, а «Три мушкетера» — это до или после? А Шекспир — это до или после? (Правильный ответ, что они с Виетом современники). Теорема попадала в культурно-исторический контекст и становилась чем-то более человеческим.

Кроме того, было множество личных историй. Кеплер в качестве адвоката защищает на суде собственную мать, которую обвиняют в колдовстве — ей грозит сожжение на костре. Понселе попадает в 1812 году в русский плен, сидит в Саратове (тут, конечно, цитата «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов, Там будешь горе горевать») и там придумывает проективную геометрию и т. д.

А на похороны Виктора Константиновича я попал случайно. Я уже окончил институт, но приехал на родной факультет купить книжки по матанализу для своих учеников из математического класса. Приехал и увидел портрет в траурной рамке, под которым написано, что отпевание завтра в таком-то храме. Прихожу на следующий день на отпевание, вижу многих своих преподавателей, а также совсем молодых ребят и девчонок — к тому времени в институте открылось дневное отделение. Все ревут. После отпевания священник говорит: «Виктора Константиновича я знаю давно, он был нашим постоянным прихожанином». И рассказывает, что он многих своих студентов привел к вере. А я, когда учился, понятия не имел, что мой любимый преподаватель — верующий человек.

Второй замечательный преподаватель, который сильно на меня повлиял — Герман Григорьевич Левитас. Он читал нам методику преподавания. На первом же занятии он сказал: «Если вы пришли в класс и у вас все получается — вам нравится проводить уроки, дети вас слушают, и вы можете их научить, — никакая методика вам не нужна. А вот если не получается, я скажу, что надо делать».

И буквально по шагам всё расписал: делай раз, делай два, делай три. И процесс пойдет. И все советы были простые и точные, ремесленные в хорошем смысле. Он сейчас преподает в «Лиге школ» — есть в Москве такая маленькая замечательная школа, и мы с ним до сих пор дружим.

И, конечно, всегда с нежностью и благодарностью я вспоминаю Федора Леонидовича Варпаховского. Потом я узнал, что он сын известного театрального режиссера, прошедшего ГУЛАГ, но дело не в этом. Очень редко встречал я таких мягких, застенчивых людей. Когда опоздавшие студенты входили в аудиторию, он чуть ли не извинялся перед ними за то, что уже читает лекцию, и просил тихонечко пройти на свое место.

Видимо, у него в семье кто-то серьезно болел, и Федор Леонидович сидел с этим человеком по ночам. Не знаю подробностей, но он часто приходил на занятия вымотанный, иногда прямо на семинаре мог заснуть.

Федор Леонидович преподавал линейную алгебру. Так как институт заочный, нам полагалось делать домашние контрольные работы. По матанализу я любил контрольные, а по линейной алгебре нет. Перемножать матрицы или приводить их к диагональному виду было ужасно скучно, и я старался сделать это как можно быстрее, просто чтобы отписаться.

Однажды я сдал очередную работу и, когда Федор Леонидович вернул нам тетрадки, увидел, что второпях наделал много ошибок. Но вот что меня поразило. Федор Леонидович не только зачеркнул последнюю строчку с неверным ответом, но в длинной цепочке вычислений нашел ошибку и обвел ее. Для профессора это беспримерная добросовестность — не обязан он искать за нерадивых студентов их ошибки.

Мне было очень стыдно. Я делал «левой ногой», а он, вероятно, ночью внимательно вчитывался в мою небрежную работу, чтобы найти ошибку. Когда я стал сам проверять тетради школьников, бывало и по ночам, то пример Федора Леонидовича мне помогал не халтурить при проверке (что, впрочем, не всегда получалось, к сожалению).

После третьего курса я получил справку, что у меня неоконченное высшее образование, и пошел в 875 школу, которую заканчивал. 10 лет в ней проработал учителем математики и выпустил три класса как классный руководитель. Каждый раз тяжело было расставаться со своим классом, я сильно привязываюсь к детям.

Жил насыщенной жизнью, но не типичной для профессорского сына

— В семье у вас учителей не было?

— Мой папа — профессор математики, но после мехмата МГУ он два года преподавал в школе. После университета он попал в армию, вернулся летом 1953 года и никуда не мог устроиться: ни в аспирантуру, ни в научный институт. Он выпустил в школе только один класс, но связи оказались очень сильными: он встречается со своими «мальчиками» (в основном уже дедушками) каждый год 30 марта уже больше 50 лет.

Есть довольно известная книжка «Функции и графики», авторы И. М. Гельфанд, Е. Г. Глаголева, Э. Э. Шноль. Академик Израиль Моисеевич Гельфанд — папин учитель, а Елена Георгиевна Глаголева была одним из основателей Заочной математической школы, для которой была написана эта книга.

Папина мама, моя бабушка, Фани Яковлевна Юдович, проработала в школе много лет, но не потому, что хотела быть учителем, просто жизнь вынудила. Она занималась практической психологией, работала под руководством Александра Романовича Лурии, исследовала, как развиваются близнецы, насколько развитие мышления, детские игры, умение конструировать связано с речью (потом у них вышла совместная книжка на эту тему).

В 1933 году арестовали деда, потом через пару лет фактически разгромили институт, где бабушка работала. С тех пор она много лет преподавала русский язык и литературу, благо гимназическое образование позволяло преподавать в советской школе любой предмет. Причем работала бабушка не в обычной школе, а в детском доме, и хотя официально директором детдомовской школы считался директор детского дома, руководила всем учебным процессом она.

У меня есть одно очень яркое воспоминание, связанное с бабушкой и литературой. Бабушка Фаня часто приезжала к нам в гости. В один из таких приездов, она увидела, что я сижу на кухне и читаю книжку. Узнав, что это «Капитанская дочка», она спросила: «В первый раз читаешь?». Мне было лет двенадцать, я читал мало и неохотно, а «Капитанская дочка» полагалась по программе. Я несколько смущенно ответил: «Да». И тут она сказала: «Как я тебе завидую!» — и как-то вся озарилась.

Меня это тогда поразило. Я и сейчас думаю, что «Капитанская дочка» — это лучшая проза, написанная по-русски. В ней воплощено то, о чем через 100 лет скажет Пастернак: «Порядок творенья обманчив, как сказка с хорошим концом».

Кроме старших родственников, две мои сестры и две племянницы сейчас работают в школе.

— То есть отца и бабушку работать в школе вынудили обстоятельства. А вы никогда не хотели пойти по стопам отца? Не связывали свое будущее с наукой?

— Нет, я понимал, что это не мое. Я много времени проводил на улице, играл во все мальчишеские игры от войны до футбола. Мы с друзьями лазили по стройкам, ловили тритонов, плавили свинец, делали из целлулоидных расчесок и марганцовки ракеты. Одним словом, я жил очень насыщенной жизнью, но, конечно, не совсем типичной для профессорского сына.

Вот брат, который на три года старше меня, был классическим мальчиком из интеллигентной семьи. Кажется, в седьмом классе он читал Бальзака, том за томом. А чуть раньше — Гоголя, и непрерывно хохотал. Так у меня в детстве и отложилось, что Гоголь — это что-то очень смешное. Но когда проходили Гоголя в школе, я начал его читать и не увидел ничего смешного. Читал и удивлялся, что это так смешило моего брата. Это разница между вольным и обязательным чтением.

Я вообще лет до 15 читал очень мало и преимущественно фантастику. При этом учился практически на одни пятерки — мне легко все давалось, даже совесть мучила, что кому-то приходится сидеть и зубрить, а я запоминаю все на уроках и могу все свободное время пропадать на улице, где такая интересная жизнь.

От обычной школы остаются две эмоции: страшно и скучно

В девятом классе чуть не перешел из обычной школы в математическую. После собеседования меня туда брали, но в последний момент я сам решил не переходить. Просто потому, что в это время в 875 школе, где учился, завязалась какая-то интересная жизнь…

Продолжение см. тут

Рravmir.ru

Теги: