Предметом рассуждений, содержащихся в данной статье, является вопрос различных типов проявления черт белорусского самосознания, существующих в период независимости последних более чем двадцати лет, или, иначе говоря, тенденций развития, национально-политических ориентаций, либо, как утверждают некоторые, «национальных проектов».

В случае белорусов эти ориентации часто имеют отчетливый культурно-геополитический контекст обращенности в сторону России или Европы. Переход к современности требует, как мне кажется, краткого экскурса в более ранние времена, поскольку существующим ориентациям присущ отчетливый исторический контекст, они в той или иной степени уходят корнями в прошлое.

Конечно же, не следует делать слишком прямых выводов из названия текста. Европейский выбор не всегда должен быть исключительно выбором национальным, а российский - обязательно увязываться с проявлением постсоветских черт, хотя и противоположная зависимость типа «Европа/постсоветское пространство» совершенно абсурдна.


Исторические предпосылки

Причины сегодняшней ситуации с самоидентификацией и менталитетом белорусов, очевидно, уходят корнями в XIX и начало ХХ века (до Первой Мировой войны включительно), и особенно - в реалии СССР. Если мы посмотрим на Беларусь не с сегодняшней точки зрения, а с высоты знания, неизвестного тогдашним людям, то мы можем выделить различные общественные группы, течения, которые более ста лет тому назад могли потенциально, с различной вероятностью возникновения, повлиять на формирование белорусского общества.

Под влиянием появившихся обусловленностей, которые в первую очередь определяли русские (советы), в меньшей степени белорусы, а в еще меньшей поляки, одни из этих форм (течений, групп) проиграли, а другие получили развитие. Все они могут быть обозначены как белорусские, хотя, повторюсь, не с сегодняшней точки зрения реально возникших Беларуси и белорусов.

Первая форма [1] заключалась в категории gente Lithuani (Rutheni), natonie Poloni. Она охватывала сословие местной шляхты, выражалась в национальной связи с краем, церковью, не только католической, но и православной (когда-то униатской), белорусским языком (не только местных крестьян, но и собственных предков), осознанием сопричастности к прошлому (в том числе, подразумевая своеобразие не только культурное, но и политическое) литовско-белорусских земель.

Эти люди создавали высокую культуру на пространстве бывшего Великого Княжества Литовского, из них состояло политически активное население былой Речи Посполитой. Также на белорусских землях высшие слои населения пользовались польским языком и белорусским на уровне очень значительной части мелкой шляхты. Их белорусский характер (не в сегодняшнем национальном или постсоветском его понимании) был отнюдь не меньшим, нежели белорусский характер нынешних русскоязычных жителей городов. В последние десятилетия существования царской России люди gente Lithuani (Rutheni), natonie Poloni, ощущая угрозу своей культурной специфике, все больше склонялись ко всему польскому, понимаемому уже по-современному, национально. Эта группа была в СССР полностью уничтожена по причинам как классовым, так и национальным (принадлежности к особой цивилизации), в принципе не влияя на образование всего, что связано с Беларусью и белорусами последнего столетия.

Вторую форму породили творцы – выходцы из вышеупомянутой среды, создатели современного белорусского языка и литературы, например, Я. Чечот, К. Калиновский, В. Дунин-Мартинкевич, Ф. Богушевич [2].  Они заложили фундамент современного белорусского литературного языка, но сущность их мышления о Беларуси как об обществе, населяющем определенное пространство Центральной и Восточной Европы, а также близкой им культуре (их культуре), по сути, сейчас утеряна, а «дух» этой культуры (система ценностей и видение мира) почти чужд сегодняшним белорусам (исключая единичные случаи).

Третья из выделенных тут форм проявлений «белорусскости» связана с возникновением в Петербурге в первой половине 1880-х годов группы народников, издающих нелегальные печатные издания, в том числе два номера журнала „Гомон”. Члены этой группы впервые сформулировали идею белорусского народа. Содержание, которое приписывали всему белорусскому народники – явно отличающиеся в этом отношении от шляхетских создателей белорусской литературы девятнадцатого столетия, - было близко (хотя и не идентично) тому образу его видения, который стал доминирующим в советской Беларуси.

Он характеризовался стремлением к союзу с Россией, фиксацией белорусских событий по-русски, тесной связью белорусского дела с идеей социальной свободы, оторванностью от всего польского и католического. Первенство идеи народа над идеей свободы не было в произведениях народников отчетливо выражено, порой эти идеи рассматривались как равноценные, но иногда складывается впечатление, что требование национального возрождения белорусов воспринималось отчасти ввиду возможного усиления процессов социального освобождения как осуществление призывов к социально-политической свободе.

Четвертая – так называемый западнорусизм – возникла на стыке всего белорусского с русским и в определенной мере (с учетом многочисленных различий) была аналогом первой, возникшей путем связи белорусского в культурном смысле, с его политическим измерением (терминологически заключенном в понятие литовского) со всем польским. Согласно концепции западнорусизма,  белорусы были ответвлением русского народа, подвергшемся польскому, католическому влиянию («окатоличиванию») и поэтому отличающемся этнографически (в т.ч. диалектно) от великороссов.

Наблюдалось стремление к уничтожению этого влияния среди местного люда и «объединения его с населением великорусским»[3]. Все белорусское начало идентифицироваться с православием, отбрасывалась возможность самоопределения белорусов, в какой бы то ни было форме выходящей за пределы регионализма в рамках русской культуры.

Западнорусизм был идеологией, но одновременно и элементом самосознания части образованных групп тогдашней православной Беларуси, главным образом духовенства, чиновников, мелкой шляхты, нарождающейся интеллигенции. Эта дореволюционная форма более всего повлияла – в своем модернизированном виде – на появление белорусского самосознания в СССР и его судьбу после достижения независимости белорусами.

Пятая форма имела крестьянское измерение, этническое (в языковом отношении белорусское), замыкалась в рамках неидеологической привычности, собственной обычности, и, в общем, не выходила за околицу, мир непосредственных контактов с другими («тутэйшасць»). Она также внесла – со временем эволюционируя – существенный вклад в возникновение белорусского самосознания в советский период и период независимости.

Шестая связана с появлением «нашанивской» группы – современных националистов западнического типа, группы, преимущественно состоящей из белорусских католиков, в создании национальной идеологии берущей пример с других «негосударственных» народов Европы, определяя национальную общность по границам языка, этничности, требуя собственных школ и социальной поддержки для люда (крестьян) как потенциальной базы белорусского процесса создания нации. Эта форма не только потерпела поражение первый раз до Первой Мировой войны, не получив поддержки народа, к которому апеллировала, но и во второй раз - уже в СССР - вместе с ликвидацией последствий процесса белорусизации.

В 1920-е годы XX века столкнулись друг с другом концепция национальной Беларуси, поддерживаемой государством, и одновременный процесс советизации общества. Неизбежный конфликт между национальными и классовыми ценностями (и позициями) был однозначно разрешен в пользу последних и в течение нескольких десятков последующих лет в БССР реализовывалась концепция Беларуси и белорусов в ее советско-западнорусском варианте, приведшая к почти полной языковой (но, все же, не национальной) русификацией населения белорусских городов.

Двадцатый век показал, что потерпели неудачу все попытки приобщения белорусов к западной культуре и одновременно их национализации  по примеру других обществ Центральной Европы. В проигрыше оказались те формы возможностей развития Беларуси и белорусов, которые здесь были определены как первая, вторая и шестая (а частично и третья). А вместе с ними и возможность превращения белорусов в национальный субъект путем создания высокой культуры, в ее элитарном измерении, обращенном к уже существующей на белорусских землях традиции (ее модификации, направленной на все белорусское).

Последствием отсутствия возможности развития привлекательных белорусских элит и их культуры было массовое принятие прибывающими в большом количестве в города крестьянами русского языка и культуры [4]. Все белорусское замыкалось в этнографическо-фольклорных категориях, малых локальных родинах, будучи обращено к связям в небольших семейно-дружеских группах, категориям ценностей материального типа, избеганию занимать прочные активистские позиции, основывающиеся на идеологическом восприятии мира и языке как носителе эмоционально переживаемых национальных ценностей. В проигрыше оказались – по разным причинам – все четыре белорусские «национальные возрождения»: «нашанивское», периода белорусизации 1920-х годов, Второй Мировой войны и первой половины 1990-х годов.

Белорусские ориентации идентичности периода независимости

У поляков (и не только у них) есть трудности с пониманием общностной системы,  имеющей место среди восточных славян, что усложняет существующая на этом пространстве этно-национальная терминология. Вследствие этого возникшие споры по поводу того, являются ли белорусы народом и в какой степени, имеют нередко мнимый характер, поскольку касаются иного понимания дефиниций/понятий, заключающих в себе просто разный содержательный диапазон.

Термин народ скрывает в себе понятие весьма многозначное, встречающееся повсеместно как в публицистике, так и в науке. Среди восточных славян существует традиция, распространяемая в значительной степени под влиянием России, которая отнюдь не исчезла до сегодняшнего дня – обращения к некогда сконструированным понятиям, означающим их общность: триединый русский народ, общерусский народ, единый русский народ. Одновременно повсеместно употребляются термины: белорусский народ, украинский народ, русский народ, отделяющие друг от друга три восточнославянских народа.

Следовательно, белорусский народ иногда рассматривается в качестве составной части триединого русского народа. Президент Лукашенко однажды даже заявил, что «белорусы – это те же русские, только со знаком качества!»[5]. В опросах 2006 года 65,7% респондентов считали, что белорусы, русские и украинцы - это «три ответвления одного народа», подтверждая тем самым слова Путина,  утверждающего, что русские и белорусы образуют «один народ» [6].

Более того, термин народ может означать как народ, так и люд. Его относят как к сегодняшнему времени, так и ко временам Киевской Руси. Существовало также понятие, популяризируемое в СССР с 1930-х годов: советский народ [7]. В результате часть русскоязычных научных текстов, посвященных национальной проблематике, не дает нам возможности не только выделения периода перехода от белорусского люда к современному народу, но и в некоторых случаях бесспорной констатации, являются ли белорусы отдельным народом, или же только частью большего русского национального целого [8].

Эту ситуацию можно интерпретировать с учётом русскоязычной языковой традиции, но также нередко и низкого уровня «специальной литературы», не исключив при этом иногда сознательное нежелание придать своим рассуждениям научную однозначность в идеологически (да и политически) деликатном вопросе. Конечно, в основе этого лежит нетипичная, по крайней мере, с точки зрения части народов Центральной и Западной Европы, система общностей трех восточнославянских обществ.

Поляки воспринимают белорусов как народ, не вполне сформировавшийся (и тем более не могут признать народом триединую русскую общность), руководствуясь собственной категорией народа, которой не вполне отвечает русскоязычный народ. Этот последний, в свою очередь, является причиной того, что сами белорусы, не всегда замечая разницу между понятием народа в понимании поляков, венгров или чехов, и народа в их понимании, противятся польскому видению своей общности.

Дискуссии относительно тенденций развития, существующих среди белорусов, ведутся, прежде всего, между ними самими. Значительный вклад в них внес Вадим Вилейта, белорусский и литовский журналист, поднимающий этот вопрос в статье, опубликованной в 2005 году [9]. Он выделяет в белорусском обществе «три идентификационных сегмента», коротко называемых идентичностями. Идентичность первая – «национально-белорусская», прозападная, вторая – «советско-белорусская», пролукашенковская, ориентированная на Евразию и ведущая свое происхождение от «советского народа», но в государственном отношении отделенная от России [10].

Третья – «западнорусская», считающая белорусов этносом, являющимся составной частью русского народа, но вместе с тем либеральная (особенно в экономическом понимании этого понятия), руководствующаяся лозунгом «В Европу вместе с Россией». Вилейта причисляет к сторонникам национального выбора 18–28% общества, советско-белорусского – 25–35%, а западнорусского – 33–43%, подчеркивая, что представители двух последних групп ориентированы однозначно пророссийски. Он также пишет о тройной (тройственной) идентичности белорусов, считая, что в будущем все три составные части будут участвовать в создании идентичности белорусской политической нации (государственной, скорее по образцу Франции, чем Германии), опираясь на формирующуюся гражданскую общность.

Автор настоящего текста сосредоточился два года назад на подобном вопросе, выделяя два основных варианта идентичности: постсоветско-западнорусский и национальный [11]. Первый появился при гибридном слиянии советского и западнорусистского. Возникшая таким образом идентичность была модифицирована после 1991 года в результате политики одобрения президентом Лукашенко сепаратных по отношению к России политических структур (институтов) белорусского государства.

К крайней форме идентичности, ставшей результатом взаимодействия белорусского и российского факторов, мною был отнесен неозападнорусизм. К советской идентичности я отнесся как к категории, которая никогда не проявляется в чистом виде. Обе типологии (Вилейты и моя) совершенно очевидно соотносятся друг с другом. К либеральному варианту в определенных его аспектах я отношусь как к чему-то промежуточному между постсоветским западнорусизмом Лукашенко (напоминающем – при очевидных различиях – современную модернизированную «тутэйшасць», терминологически белорусскую, в сознательном и культурном отношениях – постсоветскую, а институционально – формирующуюся вокруг государства) и неозападнорусизмом.

Последний представляет собой русскую культурную ориентацию, но в ее политически индифферентном измерении, слегка «космополитическом» в смысле ее сильной насыщенности экономическими интересами [12]. Таким образом, можно сказать, что на постсоветское белорусское общество накладывается, с одной стороны, отчетливая идея народа западнического типа, с другой – охватывающее значительную часть общества современное русское влияние.

В этой ситуации складывается, кстати говоря, весьма слабая общность модернизированной «тутэйшасці» в новой политико-государственной оболочке. Ей не сопутствуют современное видение будущего, четко определенные цели, способные мобилизовать общество, лишь менталитет «здесь и сейчас», а также скорее «крестьянское» понимание времени (в короткой временной перспективе), чем линейное, в смысле достижения поставленных задач на уровне всей общности, что характерно для современных обществ с полностью сформировавшимися элитами, непрерывно существующими на протяжении многих поколений, с их бесспорно наличествующей высокой культурой со встроенной в нее традицией доминирования сферы ценностей над сферой материи (на уровне исповедуемых идеалов).

Элиты национального выбора очень немногочисленны, политически слабы, но очевидно относительно сформированы. Социальная база этого выбора не столько полностью проникнута национальным чувством (хотя такие группы уже, конечно же, существуют и заметны), сколько является потенциальной почвой для появления таких процессов при благоприятных политических условиях. По моим оценкам, они составляют около ¼ белорусского общества. Интересна с этой точки зрения карта распределения голосующих на президентских выборах 1994 года за Зенона Позняка (а позднее - некоторых других оппозиционных политиков, особенно Александра Милинкевича).

В проросийском выборе в его либеральной версии в принципе нет явно выраженных, постоянных лидеров (элит), институциональных форм, сформулированной программы. Следовательно, это собрание (а не общность) людей с похожими политическими взглядами и культурным багажом, особенно части формирующегося среднего класса, молодежи, интеллигенции, людей относительно неплохо образованных, но в массе своей находящихся вне структур власти.

Безусловно, часть интеллигенции, связанной с аппаратом власти, среднего концессионного (функционирующего благодаря связям с властями) класса, пророссийских (постсоветских) патриотов регионально понимаемого белорусского патриотизма вместе образуют центральный, пропрезидентский выбор. Его элитами являются главным образом сегодняшние власти, связанные с ними чиновничье-интеллигентские группы (интеллектуалов?). Их объединяют деловые интересы при слабо сформировавшейся, маловыразительной, достаточно пассивной социальной базе. Вне элит обычно не наблюдается идеологическое  столкновение социальной базы отдельных групп разной ориентации. Самосознание абсолютного большинства белорусского общества слабо проникнуто нематериальными ценностями и взглядами.

Существующая система власти не благоприятствует отчетливости социальных, национальных, политических расслоений, их институционализации и идейному наполнению. Вне элит следует, пожалуй, вести речь о потенциальной социальной базе трех ориентаций, а не о структурированных вариантах западноевропейского типа. Политические изменения могут модифицировать эти варианты (создать новые), придать им институциональную форму и наполнить идеологическим содержанием, хотя белорусское общество относительно слабовосприимчиво к требованиям политической активности, особенно если те имеют под собой не экономическую, а идеологическую почву.

Из социологических исследований (например, относительно молодежи) вытекает, что некоторые группы готовы высказываться за объединение с Россией или Европейским Союзом (все равно, с кем), исходя из экономического меркантилизма, большей открытости миру, и одновременно не принимая во внимание, что сделанный выбор имеет фундаментальные культурные, цивилизационные последствия. В этом отношении существует принципиальная разница между обществом белорусским и, например, литовским, эстонским, польским.

Белорусские варианты идентичности в социологических исследованиях

Какое же отражение вышеизложенные рассуждения находят в социологических исследованиях? И в каком направлении эволюционирует самосознание (идентичность) белорусского общества?

Продолжение см. тут

Рышард Радзик, доктор социологических наук, профессор (Польша)

Теги: