— В этом году служба «Среда» провела конкурс исследовательских работ молодых ученых «Вера и религия в современной России». Скажите, пожалуйста, как родилась идея конкурса и каковы были его цели?
— Идея конкурса впервые возникла чуть больше года назад в частном разговоре с Юлией Юрьевной Синелиной. Тогда зашла речь о В. Ф. Чесноковой, учителе Юлии Юрьевны — это удивительный пример ученого, социолога, изучавшего православие в СССР — звучит здорово, да? «Юля, — предложила я, — давайте сделаем конкурс молодых ученых памяти Валентины Федоровны?» Почему бы нет, — решили мы и разошлись. Все очень заняты. И вот в марте этого года трагически не стало Юли. Ей было сорок два года, осталась семья, трое детей. Идея конкурса вспомнилась опять, но теперь уже конкурса, посвященного памяти самой Юли.
Что касается целей конкурса. если бы я рисовала инфографику, разбила бы их на три группы: «головные» («умные»), «сердечные» и «ручные», практические.
«Сердечные» — это самые главные, это пульс, энергия проекта. Как уже сказала, конкурс связан с памятью об ушедших российских исследователях религии, ученых высочайшей квалификации, смелых, верующих. Их сейчас так не хватает… Конкурс, в этой связи, своего рода конвертация скорби в действие, попытка сделать что то, вместо того, чтобы в оцепенении стоять около обрыва смерти. Может возникнуть у кого-то вопрос: почему тогда изначально мы этот конкурс не анонсировали как посвященный Юле Синелиной? Потому что не знали, получится он или нет, для нас это был эксперимент. «Среда» — организация молодая, маленькая. Вдруг не получится? Не хотелось бы спекулировать на Юлиной памяти. Только в процессе работы, когда поняли, что конкурс удался, мы обратились к семье Юлии Юрьевны за разрешением посвятить ей этот конкурс, и разрешение было получено. Напомнить о Юле, о ее работе, воскресить ее в нашей памяти, ее смелость, открытость, доброжелательность… Словно еще немного постоять рядом.
У конкурса были также рабочие, прикладные задачи. Поддержка молодых ученых, участие в формировании нового поколения исследователей веры и религии, налаживание профессиональной коммуникации. Была попытка в ходе конкурса построить сообщество из участников и сочувствующих, из наблюдателей. В целом — мы считаем, эта попытка удалась. Люди собрались и расходиться пока не собираются. Так возникла новостная лента проекта, был взят ряд интервью с интереснейшими собеседниками как из России, так и из-за рубежа — все есть на сайте конкурса. https://sreda.org/category/intervyu
Что касается «умных» целей, то, так как мы сами исследователи, каждый проект для нас — «сам в себе» исследование. Подводя итоги конкурса, мы пытались лучше понять наше молодое научное сообщество. Понять инструментарий, исследовательскую оптику. На что, какими глазами и сквозь какие очки — телескопы-микроскопы — они смотрят, обращаясь к вопросам веры и религии. В этой связи, 173 полученные конкурсные работы — это своего рода качественное исследование, когда авторы выступают как информанты, а их работы — своего рода нарративы, материал для наблюдения и деконструкции. До начала конкурса у нас были некоторые предварительные гипотезы, и теперь можно посмотреть, что подтвердилось, а что — нет. Были и неожиданные для нас находки.
— На конкурс было прислано более полутора сотен работ. Это довольно много для конкурса, организованного без поддержки академических или государственных органов. Как Вы можете объяснить такую активность молодых исследователей религии?
— Когда мы только начинали конкурс «Вера и религия в современной России», мы ожидали, что будет от 100 до 200 работ. Но, хотя жизнь в сообществах на протяжении всего сбора работ шла активно, в октябре, когда конкурс уже подходил к концу, у нас было всего только 20 работ. Мы занервничали и подумали, что переоценили свои возможности. Решили, если наберем хотя бы 50 работ, будем считать, что конкурс состоялся. Мы обсуждали этот конкурс с внешними специалистами, и нам сказали, — что Вы, даже 20 работ уже результат, «вот недавно серьезная организация и с серьезным премиальным фондом проводила гуманитарный конкурс, они получили 30 работ и были довольны, так что же вы хотите.» Но потом начались чудеса, — или мы забыли, как сами были студентами и аспирантами и делали все в последние пять минут. Буквально перед самым дедлайном, в последний день сбора работ куратор проекта Ксения Медведева сообщила, что пришло 80 работ, и мы стали поздравлять друг друга. Но через сутки работ стало 173. Как объяснить такое количество работ? Наверное, тема оказалась востребованная. Да и потом, можем скромно отметить, конкурс уникальный, никто такого еще не проводил.
— Насколько жестким с академической точки зрения был отбор работ?
— Мы стараемся, чтобы все проекты «Среды» были добрыми, человечными, обращенными к людям. Для нас нет «исследуемого объекта», — это и есть субъект, которому мы служим, мы же «служба». Одобрение наших респондентов, участников наших проектов в такой перевернутой субъект-объектной перспективе это наша основная награда. Когда люди, участвующие в наших исследованиях или конкурсах, нас благодарят — это здорово и очень нас поддерживает, — и, надо сказать, это происходит почти регулярно. И в этом конкурсе многие авторы и даже их научные руководители благодарили за возможность участвовать независимо от того, победят они или нет. Похоже, вектор приложения сил был выбран в целом верно.
Что касается жесткости научного отбора, то требования к работам были не такие, как ВАКовских журналах. Мы осознанно снизили научную планку, понимая, что речь идет о молодежи, часто о неопытных авторах, которые, к сожалению, в дальнейшем не смогут продолжать научную работу, — рынок научных исследований религии в России очевидно недофинансирован, — и мы хотели дать им возможность высказаться. Гипотезы у них достаточно интересные, методы работы — не обязательно строго научные, но часто смелые. Помимо этого, в целом наш конкурс проходил в формате поиска жанра. Несколько амбициозная цель, но мы пытаемся найти живой и адекватный времени, пластичный язык для экспертного общения в научной среде. Это не схоластический язык многих существующих научных изданий, но и не интернетоподобные отрывочные тексты, хотя и энергичные, но не слишком убедительные, «блог-с-графиками». Целевая работа, пришедшая на конкурс — это некая пред-статья. Уже со структурой и обоснованием, хотя еще, может быть, без профессиональной отшлифованности. Ищем язык, одновременно живой и доходчивый, но в тоже время — убедительный для экспертов и интересный, понятный, литературный для читателей. По сути, гуманитарно-эмпирическая экспертная эссеистика. Собственные выходные материалы «Среды» — это часто поиск в том же направлении. Визуально, достаточно компактно, и еще всегда необходим какой-то эксперимент — поиск — методологический или проблемный. .Но, возвращаясь к заданному вопросу, для поступающих на конкурс работ гигиенический научный фильтр, разумеется, был. Увы, многие интересные по замыслу и языку работы его не прошли.
— Например?
— Например, вспоминаю работу, в которой весьма энергично предполагалось, что «Общество Сознания Кришны» это шаг по направлению к монотеизму от традиционного индуизма. Но там была слабая эмпирическая база, поэтому работа не попала в сборник, в силу несоответствия минимальным научным требованиям.
— А какие гипотезы подтвердил или опровергнул конкурс?
-Одной из гипотез было предположение, что в дискурсе научной религиозной рефлексии в России сегодня достаточно тугая коммуникационная среда, причем секулярно предвзятая. Во-первых, в принципе мало изданий, площадок для научных коммуникаций. Во-вторых, даже среди того, что есть, — имеет ли место, скажем так, «секулярная цензура»? Это была гипотеза. Если бы мы получили в ходе конкурса большое число работ о вере, увиденной и описанной глазами верующих людей, причем на достаточно высоком научном уровне, такое можно было бы предположить. Но этого не произошло. Надо отметить, что работы как раз многих обозначивших себя православными авторов, по своей научной обоснованности, уступали работам их секулярных коллег. Таким образом, конкурс не дал аргументов в поддержку этой гипотезы. Остаточный постсоветский секуляризм или новозаимствованный секулярный редукционизм вряд ли настолько сильны, что порождают предвзятость, отсеивание работ, при котором более холистические работы авторов с христианским мировоззрением отторгаются научным миром. Увы: скорее можно предположить, что христианским ученым часто не хватает инструментария, не хватает научности, несмотря на феноменологическую целостность многих работ.
Вообще, анализ работ молодых ученых это немного футуризм. Мы как бы подглядываем вперед, в будущее науки. И сразу вспоминаем о прошлом, — будущее неотделимо от фундамента, на котором оно строится. Сейчас, возможно, присутствует некоторый разрыв. Поясню. Когда больше ста лет назад на Западе торжествовал позитивизм, в России более резонансным познающему реальность научному подходу оказывался нормативный подход. Это, кстати, мы видим в политэкономии, это определяет неустойчивость российского разведения «политического» и «экономического» продпространств, они все время соединяются, в неотрефлексированных, нерациональных, подчас гротескных формах. Почему? Случился 1917 год, уплыл и рассеялся «пароход философов», и у лишенного земли под ногами холизма русской философской мысли не осталось в ХХ веке исторического шанса на выработку феноменологически полного эмпирического инструментария, ни в политэкономии, ни в религиоведении, ни в других областях знания. Инструментария, который мог бы стать — не обязательно альтернативой, но — дополнением, расширением, — позитивистских эмпирических практик, которые достаточно агрессивны по своей сути. Они редуцируют мир и вольно или невольно утверждают встроенную секулярную идеологию, — на что обращал внимание в своей лекции, недавно прочитанной в Москве в ВШЭ, профессор Дэвид Мартин (сентябрь 2013). Что остается сегодня нам, эмпирикам, религиоведам, цивилизационным наследникам Хомякова, Соловьева, Флоренского, Ильина? Ужас в глазах, как у теленка из мультфильма: «Меня посчитали»?
Мы в «Среде» оптимисты и считаем, что эта рана, эти края почти столетнего разрыва будут стягиваться. Ребята, которые присылали нам свои работы и которые до сих пор учатся на работах Вебера, Конта, Дюркгейма, — в самой логике русского языка, в живом дыхании культуры будут открывать для себя новые перспективы. Иногда интуитивно. Иногда под научным или духовным руководством. Конечно, очень не хватает научной школы. Лучше нескольких. Но хотя бы одной. Например, связанной с изучением веры и религии.
— Это гипотеза, а находки были?
— Да, интересное наблюдение мы можем сделать о том, что авторы, которые говорили о себе, что они не верят, чаще описывали религию как «вещи-в себе» — как артефакты, немного такой взгляд туриста. Религиозные обряды, практики. Религия воспринималась как что-то достаточно герметичное. Православные же авторы несколько же чаще изучали прикладные аспекты религии: культурологические, демографические, экономические, политические. Интересна не столько сама по себе религия, а то влияние, которое она оказывает на общество. Достаточно много было работ о социальной работе. Религия — это нечто живое и расширяющееся, переплетающееся с окружающей действительностью, это некая размерность космоса, внутреннего и внешнего, которая влияет на все, с чем соприкасается.
— Какие еще интересные наблюдения возникли в ходе конкурса?
— Любопытным представляется момент, что авторы работ, заполняя «паспортичку» о себе, уходили от вопроса о собственном вероисповедании. Таких уходов — 30%. Для сравнения, во всероссийских опросах, когда мы спрашиваем о вероисповедании случайных граждан, уходов от ответа на этот вопрос почти нет. Затруднившихся с ответом не более 5%. Получается, что веру и религию чаще исследуют те, для кого этот вопрос лично открыт.
Продолжение см. тут
Теги:
dutchak1 написал: