Статья Николая Михайловича Коровчинского посвящена проблеме соотношения христианского и научного знания при рассмотрении вопросов происхождения окружающего мира. Автор наглядно демонстрирует, что в Книге Бытия явственно прослеживается принцип синергии Творца и творения, предполагающего двуединый подход к осмыслению становления и развития мира – богословский и научно-эволюционный, которые не исключают, а дополняют друг друга. В публикации анализируются высказывания отцов Церкви в отношении тварного мира, а также дается оценка положениям современного креационизма.

Творение

Священное Писание (Библия), обладающее необычайной глубиной и охватом повествования, создано для просвещения людей всех последующих времен и поколений. Разные части Писания создавались, если судить внешне, под влиянием событий, представлений и литературных стилей разных эпох. Святые отцы Церкви, богословы и другие авторы, жившие в разное время, привносили в истолкование Писания нечто новое, опираясь в том числе на соответствующее времени миропонимание. Это можно отчётливо видеть, например, у св. Василия Великого или св. Иоанна Дамаскина[i],[ii]. Поэтому должно быть вполне естественным, если и в настоящее время Оно и отдельные Его части, в частности Книга Бытия, могут рассматриваться и анализироваться с учетом современных знаний и представлений об окружающем мире. Примерами таких недавних или современных добросовестных толкований могут служить книги профессора В.Н. Ильина, протоиерея Николая Иванова и другие[iii],[iv],[v],[vi]. Ввиду имеющих место горячих полемик по поводу соотношений, взаимосвязи и противоречий библейских сведений о происхождении мира и человека и данных об этом современной науки, автору представилось необходимым также высказаться по этому поводу. Последующее повествование будет касаться преимущественно двух первых глав Книги Бытия, в которых содержатся основные сведения о создании материального мира и которые поэтому имеют наибольшую связь со сферой естествознания.

Центральной темой рассматриваемых глав Книги Бытия предстает создание мира, космоса, Земли, жизни на ней и человека Богом-Творцом. В ходе повествования очень яркими моментами выступают этапность творения мира, представленная в описании событий шести последовательных и связанных друг с другом дней, и подчеркнутость особенности творения человека. Надо также отметить, что все эти описания даны в очень кратком, даже можно сказать конспективном виде, что подчеркивает включение в них только самых основных моментов, представленных нередко в символической, иносказательной форме. Объясняя отсутствие описания многих моментов созидания мира, св. Василий Великий писал: «История не коснулась сего, чтобы приучить ум наш к самодеятельности, и дать ему случай по немногим данным делать заключения и о прочем». А св. Иоанн Златоуст в дополнение к этому говорил: «Кто станет слушать Священное Писание без рассуждения и все принимать буквально, тот может предполагать много нелепого о Боге. Тот же, кто будет вникать в глубину смысла, разрешит все недоумения»[vii].

Более прикровенной, но, вместе с тем, явной темой рассматриваемых глав выступает сотрудничество, синергия Бога и Его творения. Даже может быть в словах «И увидел Бог свет, что он хорош…» (Быт. 1, 4) и прочих таких же местах подразумевается уже некая присущая творению самостоятельность, свобода, полнота отклика на Слово Божие, полнота воплощения, которая потенциально как бы могла и не быть столь совершенной. «Несказанная свобода Божьей Первоосновы (Бог Отец) призывает тварь к свободе и кладет в ее основание свободу как первооснову самой твари…, поставив рядом со Своей, несозданной свободой, свободу созданную»[viii]. Тот же великий принцип, заложенный в природе, принцип свободы, подчёркивал В. Соловьёв[ix]. Потом эти моменты синергии начинают выступать ещё более явно и постоянно: «И сказал Бог: да произведет земля зелень… И произвела земля… Да произведет вода пресмыкающихся, душу живую… И сотворил Бог рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся, которых произвела вода… Да произведет земля душу живую по роду ее, скотов и гадов и зверей земных по роду их… И создал Бог зверей земных по роду их…» (Быт. 1, 11-12, 20-21, 24-25). Таким образом, творение живых существ, растений и животных осуществляется прежде всего посредством стихий, земли и воды, послушных Слову Божию, Слову, действующему в них и через них. В этих кратких, но чрезвычайно ёмких высказываниях опять же нельзя не видеть прямого указания на ту великую свободу, которая дана миру природы Богом творить из себя новое, непосредственно и самостоятельно участвовать в становлении бытия. Известный богослов протоиерей В. Зеньковский пишет об этом так: «Характерной особенностью библейского повествования о творении является признание самодеятельности «земли», то есть всего дочеловеческого бытия, чем утверждается как раз то, что является самым существенным в теории эволюции. Evolution créatrice… есть факт, настойчиво подчеркнутый в Библии… Земля… призывается к творчеству, к самодеятельности, что есть признание внутренних движущих сил, присущих земле»[x].

Этапность созидания мира – причем, созидание (творение) в направлении совершенствования тварного бытия. Сначала возникает неодушевленное естество во всем его проявлении (творение солнца и луны после растительности не меняет картину кардинально и, возможно, не первоочерёдное упоминание светил имеет особый смысл в плане противопоставления их языческому почитанию («Но солнца и луны ещё не было, дабы не ведущие Бога не именовали солнце начальником и отцом света, и не почитали его зиждителем земных произрастаний»)[xi]), потом жизнь от растительных форм к животным и, наконец, к человеку. Последующее создается на основе предыдущего ­– земля и вода дают основу растительной жизни, а затем они вместе, в свою очередь, обеспечивают жизнь рыб, «скотов, и гадов и зверей земных по роду их» (Быт. 1, 24), которым Господь даёт «всякую траву…, всякое дерево…, плод… в пищу» (Быт. 1, 29). Творение мира Богом, этапность этого творения, восхождение от менее совершенного к более совершенному, свобода твари, ее самодеятельность и соработничество Богу – вот те общие и чрезвычайно важные составляющие первых глав Библии.

Но какой же «механизм» лежит в основе творения, как созидается сущее? «Богословская интерпретация творения мира исходит из древнецерковного учения, особенно тщательно разработанного в XIV в. Св. Григорием Паламой, о необходимости различения в Боге Его сущности, или природы, трансцендентной тварному миру, и его энергий, или действий, доступных познанию человека. Основная идея богословской модели природы мира достаточно ясно усматривается уже из следующего высказывания Св. Григория Паламы: “Бог есть и называется природой всего сущего, ибо Ему все причастно и существует в силу этой причастности, но причастности не к Его природе, а к Его энергиям”»[xii]. «Это учение Св. Григория Паламы, охраняющее апофатический момент в понятии Божества и в тоже время уясняющее “вездеприсутствие” Бога в мире в божественных энергиях, не только важно для богословия, для чистоты учения о Боге, оно важно и для метафизики, для понимания мира. В мире существует не только его поверхность (“оболочка”), измеримая и чувственно воспринимаемая, – через все в мире проходят лучи божественных энергий и творят свое оживляющее и преображающее действие. В порядке обычного познания никогда не бывает дано распознать, где кончается чувственная и рациональная “суть” мира и где проходят линии этих излучений божественных энергий… Сквозь все ткани мира проходят лучи божественных энергий; не принадлежа к тварному бытию, не будучи “сотворенными”, эти излучения не могут быть отождествляемы с закрытой для нас “сущностью” в Боге – без твердого признания этого различия “сущности в Боге” и Его божественных энергий, мы ни мира не можем понять, как живого целого, ни Бога понять без впадения в чистый трансцендентализм»[xiii]. И вот сходятся воедино, незримо и несказанно связываются и взаимодействуют энергии Божии и великая свобода творения… Дерзаю говорить − нераздельно и неслиянно. Именно в этом лежит главная тайна бытия тварного мира, не определяемая рационально: «Так как основа жизни мира апофатична, то она не поддается никакой рационализации»[xiv]. Все бытие мира от его сотворения, через великую тайну Боговоплощения, до «тайны будущего века» пронизывается этой великой формулой.

Венцом творения Божия явилось создание человека, создание особое – не при участии стихий, а по особому слову Божию: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою» (Быт. 2, 7). Заметим, однако, что Господь созидает человека в тот же день, что и «зверей земных по роду их…» и созидает из «праха земного», из той же субстанции, что и последних («Да произведет земля душу живую по роду ее…, Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных…» (Быт. 1, 24; 2, 19). Так же как и предыдущие живые твари, человек становится «душею живою», и ему также дано повеление «плодитесь и размножайтесь…».

Таким образом, подчеркивание в Священном Писании сущностного телесного единства человека и прочих животных проступает с совершенной несомненностью. Об этом писали и cвятые jтцы: «Что такое человек, как не животное разумное… (Св. Иустин Философ)»[xv], «Он первоначально составлен из той же земли, из которой произошли растения и безсловесные животные… животное это [т.е. человек] явилось превосходным и совершенным…, взяв уже от готового творения некоторую малую часть, из этой части построил уже целое животное…»[xvi]. Но принципиальным отличием человека является создание его по образу и подобию Божию и дарование ему права владычества над всею землею, чем подчеркивается божественная сторона его природы, активно проявляющаяся в деле соработничества с Богом: «Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел их к человеку, чтобы видеть, как он назовет их и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было ей имя. И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым…» (Быт. 2, 19-20). Человек свободен и самостоятелен, познает, созидает и отдает плоды труда Господу для высшего утверждения истины. В цитированном эпизоде проступает как бы элемент продолжения творения мира, но уже в акте его самопознания, совершающегося через человека и возводящего собой и вместе с собой творение ко Творцу. Знать, любить, владеть и хранить – с этим мир дан человеку. «Адам, именованием зверей ты подтверждаешь свое владычество. Ты подражаешь достоинству Зиждителя… Адаму надо было узреть неизреченное устроение, носимое в себе каждым животным… Бог говорит Адаму: “Мы делим с тобой славу творческой премудрости. Пусть познают меня, как Зиждителя по закону естества, тебя же, как владыку по смыслу именования. Давай имена тем, кому я дал бытие”» (Василий Селевкийский)[xvii]. Связь человека и всего остального тварного мира глубоко мистична: «По учению святого Максима Исповедника, первый человек был призван воссоединить в себе всю совокупность тварного бытия; он должен был одновременно достигнуть совершенного единения с Богом и таким образом сообщить состояние обóжения всей твари… он должен был соединить рай со всей землёй, то есть, нося всегда рай в себе в силу своего постоянного общения с Богом, он должен был превратить в рай всю землю… Наконец, не имея ничего вне себя, кроме одного Бога, человеку ничего не оставалось бы, как полностью себя Ему отдать в порыве любви и вручить Ему всю вселенную, соединённую в его человеческом существе. Тогда бы Сам Бог, со Своей стороны, отдал бы Себя человеку, который по этому дару, то есть по благодати, имел бы всё то, что Бог имеет по природе. Таким образом, совершилось бы обóжение человека и всего тварного мира. Так как эту миссию, данную человеку, не выполнил Адам, то мы можем проразумевать ее в деле Христа – Нового Адама»[xviii]. В грехопадении человек пренебрег Божьим заданием, отступил от цели своего естества, образ и подобие Божии в нем исказились. Тем самым весь тварный мир («тварь») вне человека, мистически сошедшийся воедино в человеческом естестве, в этом микрокосме, не получил своего дальнейшего развития и преображения («тварь покорилась суете не добровольно» (Рим. 8, 20)), остался в первозданном состоянии, впал в страдание («вся тварь совокупно стенает и мучится доныне» (Рим. 8, 22)).

Человек, как центр и вершина мироздания, обитает в огромном, бесконечно разнообразном и бесконечно сложном окружающем мире, выступая одновременно как его неотъемлемая часть и вместе с тем как единственный разумный субъект этого мира, призванный к его всестороннему познанию. То Божье задание − знать, любить, использовать и хранить этот мир, − которое было изначально дано человеку в перспективе его обóжения, осталось с ним и после грехопадения, хотя последнее, конечно, не могло не наложить на него свой пагубный отпечаток. Для нас в данном случае важно обратить внимание на познавательные способности человека, что подчеркивалось и великими богословами далеких эпох: «Из рук Божиих выходит особое, совершенное создание, животное разумное, смертное и способное к пониманию и восприятию наук (знания)» (Св. Анастасий Синаит), «И вот что есть человек: животное смертное и бессмертное, видимое и невидимое, чувственное и мысленное, способное видеть творение и познавать мысленное» (Св. Симеон Новый Богослов)[xix].

Способность к творчеству, познанию является одним из ярких выражений образа Божия в человеке. «Человек, носящий образ и подобие Божественного слова (так веруют христиане), – поскольку он добросовестно мыслит, а значит, изучает, создает науку, – делает ее этой силой Логоса, Его Именем; и то, что он открывает, есть действие Логоса в мире… Для верующего христианина основной априорной истиной является то, что Одним и Тем же Логосом, Одной и Той же Премудростью создан мир и явлена в нем премудрая («софийная») книга – Библия. Один и Тот же логос, Одна и Та же Премудрость действуют в строе природы («естества чин») – в ее так называемых законах – и в то же время открывают этот строй, эти законы познающему разуму ученых и философов, поскольку ими руководит чистосердечное желание истины…»[xx].

«Отцы и учители Церкви всегда понимали мир, как гармоническое и органическое целое, пронизанное лучами зиждительного Логоса и Премудрости»[xxi]. Соответственно, его познание должно носить целостный характер, прежде всего реализуясь в попытках проникновения в самую суть бытия, в глубины богопознания, в глубины мистических откровений, что наиболее всего связано с опытным аскетизмом и возвышенными богословскими созерцаниями, в том числе питаемыми и непосредственным рассмотрением тварного мира («Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира чрез рассматривание творений видимы» (Рим. 1, 20)), которое помогает духовному проникновению в него и дарованию откровений о мире горнем. В течение многих и многих столетий человечество в лице своих великих ветхозаветных провидцев, праотцев, пророков и праведников, мыслителей древности, а затем уже христианских подвижников и богословов старалось прежде всего проникнуть и познать этот вышний мир, мир божественных созерцаний и откровений. Бытие видимого окружающего мира гораздо меньше занимало христианской мыслителей, хотя, конечно, они не обходили его своим вниманием. При этом «святоотеческая космология строилась на платонизме, сочетая его со всеми ей современными данными геоцентрической системы мира»… Можно также видеть, что «космологические, географические и натурфилософские воззрения Аристотеля оказали несомненное влияние на мысль св. Василия»[xxii], а в рассуждениях Григория Паламы «можно без труда обнаружить заимствования то из “Тимея” и “Федра” Платона, то из Аристотелевской “Метеорологии”, “О небе” и др. трактатов естественно-научного содержания, то из “Эннеад” Плотина, то из “Шестоднева” св. Василия Великого, из Немезия Эмесского или из св. Иоанна Дамаскина»[xxiii].

Наука, эволюционизм

Стремление к познанию и осмыслению окружающего материального мира было издавна присуще человеку. С огромной силой оно проявилось в античное время, развиваясь в основном путем наблюдения и умозрения. Накопленный в эту эпоху потенциал знаний имел определяющее влияние на многие века вперед, как, например, в трудах Аристотеля, проходя через всю эпоху христианства, в том числе период творений cвятых jтцов и достигая позднего Средневековья и Нового времени. При всем том развитие рационального положительного знания в значительной мере переплеталось и умалялось псевдонаучными построениями, и «герметизм, сочетавший алхимию, медицину, астрологию, оккультную антропологию с возвышенными богословскими теориями, привлекал к себе внимание тех, кто интересовался вопросами космологии и антропологии»[xxiv]. Всё это не будет предметом рассмотрения данной работы.

«Наука есть система знаний о наблюдаемых нами явлениях действительности… она есть процесс созидания истины путем опыта и умозрения… Только знания, то есть подлинные отражения действительности, – составляют установленное, статическое содержание науки…, это знания о явлениях, то есть проявлениях жизни, природы, но не о ее сущностях (феноменах, но не ноуменах), о мире, как мы его видим, созерцаем, но не о мире как он есть сам по себе, по существу»[xxv]. Таким образом, наука призвана к исследованию материального мира во всех его формах и проявлениях путем наблюдения, опыта, рационального анализа и интуиции. По самой своей сути наука не может претендовать на познание духовных сфер бытия, вторгаться в область религиозного знания, веры. В свою очередь, знание духовных истин не может заменить собой системы научных знаний и пытаться их корректировать. Знание духовное и знание научное соотносятся друг с другом как знание внутреннего и внешнего, призваны дополнять и обогащать друг друга. «Смысл и разумная причина всего творения, корень всей твари, раздробляясь на бесчисленное множество отблесков, отражается в природе. Логосы бытия рассеяны по всей твари, продолжают, осуществляют заложенное в мире божественное повеление производить, творить, умножать и растить… Человек своим логосом, т.е. посеянным в нем разумным началом, соотносительным рассеянным в мире логосам, может постигать смыслы вещей и событий, а через это приближаться и к Логосу предвечному и познавать Бога»[xxvi]. Исходя из понимания относительной автономности религиозного и научного знания, не кажется чем-то необычным и роковым факт их раннего расхождения, «культурного дуализма» в истории, который наметился уже с позднего Средневековья и быстро нарастал в последующем[xxvii]. Само по себе это представляло, скорее всего, естественную закономерность. Трагедия же заключалась в том, что при этом возобладало мнение о самодостаточности разума, рационального мышления, развивалось недоверчивое и даже враждебное отношение к вере и Церкви. Последнее основывалось отчасти на неприятии ряда архаичных научных данных, взятых западной Церковью из прошлого и необоснованно ею догматизированных. Но, справедливо не приемля это, наука в лице её отдельных представителей дерзала ставить под сомнение и духовные истины, уже ей неподвластные. Стремясь оградиться от этого, Церковь начинала преследовать вольнодумствующих учёных, защищая не только догматы веры, но несправедливо вторгаясь и в область научного знания. Это прискорбное противостояние веры и науки, создаваемое людьми, не осознающими разности сфер и границ их компетенции, рано обозначившееся в истории и принимавшее порой гипертрофированные формы, не преодолено и поныне.

В мировом универсуме совершенно особое и первостепенное место занимает феномен жизни, огромный мир живых существ в необозримом богатстве его проявлений. Недаром творению этого живого мира, включая человека, посвящена бóльшая и наиболее подробная часть 1-ой главы и часть 2-ой главы Книги Бытия. Как никогда часто повторяются здесь слова радостного благословения: «И увидел Бог, что это хорошо». И приведены были к человеку все животные полевые и все птицы небесные для того, чтобы человек узнал их во всем многообразии и подробностях. И вот уже многие и многие поколения естествоиспытателей трудятся над этим, начиная с древности, но особенного расцвета такая работа достигла в последние столетия. Ее развитие идет по возрастающей небывалыми темпами, накоплена необозримая по объему информация, непрерывно обновляемая, пополняемая, исправляемая, и, вместе с тем, неизведанное в море жизни кажется неисчерпаемым. Именно здесь постоянно приходится удостоверяться, насколько необозрима свобода, данная тварному естеству. Чтобы обозреть и понять состав и закономерности кипения жизни, нужна адекватная (хотя бы в отдалённом приближении) свобода творчества и глубина мысли. Накапливая и анализируя огромное количество фактов, наука пришла к одному из самых фундаментальных положений, обобщающих существо жизни – к выявлению закономерности непрерывного развития, изменения живого мира во времени, выражающегося в появлении и исчезновении (вымирании) как отдельных форм, так и целых жизненных формаций (экосистем, биоценозов), преемственно сменяющих друг друга. При этом новые формы живых существ, появляющиеся на арене жизни, выходят из недр их прежних группировок, порождаются ими в чреде преемственных поколений, и их родство и родственные связи нередко можно отчетливо проследить, опираясь на разнообразные научные методики. Изучением закономерностей изменений отдельных форм живых организмов и целых биот Земли во времени, простирающемся на миллионы и миллиарды лет, занимается наука эволюционная биология, опирающаяся на комплекс таких дисциплин, как палеонтология, сравнительная морфология и эмбриология, экология, биогеография, а теперь еще и на молекулярную генетику.

Теория эволюции есть сравнительно недавний результат научной мысли, выработанный в основном в течение двух последних столетий. Явные духовные предпосылки к ее далекому появлению в будущем, как было показано выше, содержатся в ряде смысловых моментов, проступающих в первых главах Книги Бытия: принципе свободы, дарованной творению, этапности созидания мира и восхождении его при этом от менее совершенного к более совершенному. По мысли св. Василия Великого, сила первоначальных повелений Божиих осталась в мире и на последующие времена: «Ибо тогдашний глагол и первое оное повеление сделались как бы естественным некоторым законом и остались в земле и на последующие времена, сообщая ей силу рождать и приносить плоды… Теперь повелевает произойти начаткам каждой породы, и как бы некоторым семенам естества, а множество живых творений сокрыто в последующем преемстве, когда нужно им будет расти и множиться»[xxviii]. У св. Григория Паламы использовано понятие потенциального бытия: «Бог сотворил землю не совершенно пустою и не без всех промежуточных составных частей. Ибо земля была смешана с водою, и обе эти стихии, как и воздух, были с зачатками (букв.: беременны) разных видов животных и растений… Таким образом, стало быть, Бог сотворил вначале небо и землю, как нечто всеобъемлющее, содержащие в себе все возможности»[xxix]. В этих ярких высказываниях святые отцы, конечно, не проповедовали эволюционное учение, а скорее имели в виду преемство в развитии поколений одних и тех же видов живых существ, но за этим нельзя не видеть и возможности пророческих прозрений более глубоких и масштабных бытийных процессов. В этом отношении особенно определённо звучит высказывание блаженного Августина: «Я думаю, что Бог вначале сотворил сразу все существа, одних действительно, других в их первоосновах… Подобно тому, как в зерне невидимо содержится всё, что должно со временем развиваться в дерево, так следует нам представлять себе, что и мир, когда Бог сотворил все вещи, содержал в себе все вещи, которые земля произвела, как возможности и как причины, прежде чем они развились во времени такими, какими мы их знаем»[xxx].

В Священном Писании совершенно явно проведена линия восхождения процесса творения от низших форм к высшим, увенчивающаяся творением человека. «Последним после растений и животных устроен человек, так что природа каким-то путем последовательно восходила к совершенству»[xxxi]. Принцип необозримой свободы, заложенный в таинстве творения, сочетающийся и переплетающийся с детерминирующим влиянием принципа необходимости, оживотворяемые незримыми энергиями Божьими, создали этот удивительный восходящий вверх путь, пронизывающий мировое бытие. Творение человека венчает созидание мироздания, заканчивая стержневую линию его развития. На языке науки это означает завершение в основном эволюции органического мира. Согласно с этим и независимо ряд ученых древности и нового времени от Аристотеля до Ш. Бонне, И. Канта, К. Бэра и Н. Данилевского справедливо усматривали в порядке природы принцип всеобщей линейной восходящей взаимосвязи и телеологичности (целеполагания)[xxxii]. С другой стороны, современный эволюционизм бездоказательно отвергает этот столь явно проявляющийся в природе принцип[xxxiii], очевидно, из-за его связи с обоснованиями теологического порядка, не имеющими какого-либо научно-рационального объяснения.

Выше упоминалось, что Священное Писание и высказывания святых отцов указывали на значительную близость человека к животному миру, творения его из единого с ними «праха земного». Поэтому нет ничего крамольного в утверждении наукой эволюционного родства телесной природы человека и млекопитающих в лице высших представителей этой группы – человекообразных семейства Hominidae. Отнесение человека к животным было сделано еще в XVIII веке родоначальником современной биологической классификации К. Линнеем. Далее, уже в эволюционном ключе, сближение человека с животными было подробно развито в труде Ч. Дарвина «Происхождение человека и половой отбор», производившего его от древних антропоморфных гоминид (1871)[xxxiv]. «Человек произошел от обезьяны» – эта формулировка грубовато-прямолинейна, но реально отражает научный взгляд на проблему, который анализирует только телесную сторону человеческого естества. С этой точки зрения данный вывод вполне закономерен и не может быть иным. Но здесь же, как нигде более, наука выявляет свою ограниченность, невозможность в принципе отразить всю полноту явления, что, в частности, можно видеть и у Ч. Дарвина («…духовные способности человека и низших животных не отличаются друг от друга по качеству, хотя и резко отличны по степени»[xxxv]). Верно определяя и описывая природно-животную сторону природы человека, она не может постичь главного, что лежит в основе его сущности – его богоподобия, того, что ставит человека неизмеримо выше всего прочего тварного мира. «Подлинное величие человека не в его бесспорном родстве со вселенной, а в его причастности Божественной полноте, в сокрытой в нём тайне “образа” и “подобия”»[xxxvi], «человеку дано быть выше ангела…»[xxxvii]. Своим физическим естеством человек вышел из среды древних человекообразных существ («из праха земного»), целый ряд которых уже стал известен науке, восприняв в видоизменённом виде многие их телесные особенности, но главное в его творении совершилось незримым дарованием ему образа и подобия Божия. Последнее никак не может быть исследовано научно, так же как и весь прочий бесчисленный сонм деяний Божьих, и проявляется лишь в откровении, воспринимаемом очами веры.

Говоря об эволюции органического мира, нельзя не вспомнить о личности Ч. Дарвина, в наибольшей степени потрудившегося для воздвижения оснований современной эволюционной теории, личности, о значении которой уже более 150 лет не прекращаются горячие дискуссии. Для одних он непререкаемый столп естествознания, для других – автор теории, опасной для естествознания[xxxviii], «несостоятельной с положительно научной и с философской точки зрения»[xxxix], для третьих – кощунник и богоборец. Разбираясь в этих мнениях, необходимо подчеркнуть, что Ч. Дарвин был прежде всего ученым-естествоиспытателем, и правота его построений может быть правильно оценена только с научной точки зрения. Практическая работа его огромна, теоретическое осмысление фактов масштабно и глубоко, многие положения его системообразующей теории вошли в фундамент не только современного эволюционизма и всей биологии[xl], но имеют и более широкое применение[xli]. Помимо науки, его заслуги были видны современникам и в другом: «В то время как многие прямолинейные умы старались свести к утилитарным основам человеческую эстетику в интересах позитивно-научного мировоззрения, величайший в нашем веке представитель этого самого мировоззрения показал независимость эстетического мотива от утилитарных целей даже в животном царстве и чрез это впервые положительно обосновал истинно идеальную эстетику. Этой неотъемлемой заслуги достаточно было бы, чтобы обессмертить имя Дарвина, если бы он даже не был автором теории происхождения видов путем естественного подбора, – теории, точно определившей и подробно проследившей один из важнейших материальных факторов мирового процесса»[xlii]. Святитель Лука приводит следующую выдержку из религиозных размышлений Ч. Дарвина: «В своем не менее знаменитом труде “Происхождение человека и половой отбор” он говорит: “На меня… производит гораздо более сильное впечатление другой источник, убеждающий в существовании Бога и исходящий не от чувства, но от разума. Такое убеждение возникает вследствие чрезмерной трудности и даже невозможности рассматривать безграничную и чудесную вселенную вместе с человеком, обладающим даром обсуждать прошедшее и думать о будущем, как результат слепого случая или необходимости. Когда я над эти размышляю, я чувствую себя принужденным признать Первопричину, которая обладает в известной мере человеческим интеллектом, и я вполне заслуживаю названия теиста, то есть верующего в Бога”»[xliii]. Будучи в молодости искренне верующим христианином, Дарвин впоследствии отошел от веры, в чем откровенно признавался. В более поздний период жизни его миросозерцание колебалось, более склоняясь к агностицизму. «В самые крайние моменты колебания я никогда не был атеистом в том смысле, чтобы отрицать существование Бога. В общем, хотя и не всегда, мне кажется (и чем старше становлюсь, тем чаще мне это кажется), что слово агностик правильнее всего выражало бы мое душевное состояние»[xliv].  

За долгое последующее время после опубликования трудов Ч. Дарвина биология развивалась необычайно быстрыми темпами. Было накоплено огромное количество новых фактов, родились новые направления – экология, генетика, биология развития и другие, которые внесли немало корректив в прежние представления и дали, вместе с палеонтологией и систематикой, свой материал для нового синтеза эволюционных идей[xlv]. Появилось также немало теорий, которые значительно видоизменяли или даже отвергали дарвинизм, предлагая своё видение эволюционного процесса[xlvi]. Наряду с этими чисто научными спорами, порой очень острыми, но правомерными, вокруг теории Ч. Дарвина образовалось обширное дискуссионное поле иной, социально-идеологической направленности, созданию которого, к сожалению, способствовали и некоторые из серьёзных ученых (например, Э. Геккель в Германии, К.А. Тимирязев в России), излишне увлекавшиеся натурфилософией и популяризаторством. «В России дарвинизм нашел свою вторую родину» во многом благодаря резко возросшей напряжённости в духовной и социально-политической сферах того времени[xlvii]. Его влияние практически сразу вышло далеко за пределы академических кругов и, к сожалению, приобрело во многом искажённое, вульгарно-популяризованное обличье (Д. И. Писарев и другие) («В чем же заключается “дарвинизм” нового рода? Глотай других, чтобы тебя не проглотили»[xlviii]). Именно в этом «социальном» виде он воспринимался большинством общества, образованная часть которого всё более склонялась к нигилизму и атеизму. «В полной мере оценили значение дарвинизма как мировоззрения основоположники марксизма-ленинизма»[xlix] и, конечно, активно использовали его для развития и пропаганды своей богоборческой идеологии. Соответственно, далее его ввели составной частью в советскую идеологическую систему, закрепив в такой форме на десятилетия. В том же искажённом неподобающем виде эволюционные идеи доходили и до людей противоположного настроя, духовно-консервативных, церковных и, конечно, воспринимались ими отрицательно. Вероятно, именно этой причиной можно объяснить нелицеприятные высказывания святых XIX–XX веков Варсонофия Оптинского, Иоанна Кронштадского, Феофана Затворника, святителя Луки (Войно-Ясенецкого) о дарвинизме и эволюционизме[l]. При этом данные явления оценивались ими исключительно как элементы богоборчества и атеистической пропаганды в обществе. Но если смотреть внимательнее, то можно найти у них и более положительные мнения, прежде всего у святителя Луки, который, будучи известным врачом, был ближе к естествознанию, вникал в его идеи глубже и писал следующее: «Дарвинизм пытаются противопоставить религии. На наш взгляд, каждому мыслящему человеку должно быть ясным, что никакая теория происхождения видов, если только она не противоречит здравому смыслу, не может противоречить Библии, так как в Библии излагается лишь принципиальная сторона вопроса о происхождении человека, а именно, что Бог завершает творение мира созданием человека. Библия говорит, что человек – это венец создания, образ и подобие Самого Бога. Она утверждает, что человек (по своему строению тела) состоит из земли, а по духу своему божественному душа человека – это “дыхание Божества”. О том как появились все виды на земле и как долго продолжался процесс их развития, а также о самом процессе создания человека Библия ничего не говорит, потому что это уже сфера науки, но не религии. Поэтому дарвинизм, совершенно независимо от того, истинен он или неистинен, как естественнонаучная теория, не может быть противопоставлен религии»[li].

Креационизм

Вышеприведённые высказывания святителя Луки, направленные против «научного» атеизма, важны также как однозначно опровергающие и ложные мнения современных «мыслителей», пытающихся опровергнуть данные науки, особенно эволюционную теорию, опираясь на Священное Писание и высказывания святых отцов Церкви. Таких авторов много, их число увеличивается, так же как и число их публикаций – статей, книг, материалов в Интернете и выступлений в СМИ. Всё это уже невозможно обозреть, но стоит остановиться на немногих ярких примерах, ясно показывающих общую направленность. Из таковых можно, например, взять публикации иеромонаха Серафима (Роуза)...

Продолжение см. тут

Теги: