Спецкор «Новой» Елена РАЧЕВА — о том, что происходит на границе России и Украины
...Если посмотреть на это взглядом, незамутненным войной, то уже и неважно, как будет называться Донецкая область — Новороссией или частью Республики Украина. И абсолютно плевать, сохранится ли на этой многократно политой кровью земле влияние России, как и не имеет значения, вступит ли Украина в НАТО. Все это — неизмеримо малые величины, по сравнению с тем, что случилось, и уж тем более с тем, что может случиться.
Сила теперь в том, кто сможет остановиться. Тогда не будет проигравших, а будут только живые — ну и пусть, что такие разные — разные, как они есть, что не исключает их право дышать.
— Выходим мы как-то раз с малой на двор, слышу: минометы пошли шарашить. Малая куриц гоняла, голову подняла: «А, хохлов бьют», — и давай опять бегать. Три года человеку, прикинь?
— А мой младший и под минометы спит, и под «грады». Ему вообще фиолетово. Старший, как стрельбу слышит, — так падает. Близко же. У нас дым с Украины прям со двора видно…
Пожарные Слава с Пашей сидят на скамье у пожарной части села Куйбышево (6 тысяч жителей, 5 км от украинской границы). Защитные костюмы и каски свалены рядом, другие пожарные суетятся у машин. Наряд только что вернулся с загоревшейся во время обстрела степи. Снаряды регулярно прилетают в поля за селом, накаленная жарой степь вспыхивает мгновенно и выгорает иногда раньше, чем приедет расчет. Пожарные, правда, не очень спешат: приграничная полоса местами заминирована.
Граница Украины с Ростовской областью — две тысячи километров, петляющие между кукурузных полей, угольных терриконов и крошечных хуторов. Все годы после распада СССР граница была обозначена только на карте. Жители России ходили на Украину за дровами и в магазин, пасли там стада, подворовывали на продажу уголь с брошенных терриконов (50 рублей за ведро) и играли на контрабанде сахара и бензина, словно на бирже: покупали по дешевке в украинском Свердловске — продавали подороже в Гукове или Ростове, выжидали, пока украинские цены пойдут вверх — и везли в Свердловск назад.
Теперь примерно на 200 километров от русского города Донецк до села Марфинка тянется зона самых страшных боев. Почти вся территория по ту сторону границы остается под контролем сепаратистов, бои с украинской армией идут почти непрерывно, беженцы сплошным потоком едут через единственный открытый русский КПП «Донецк» (в конце прошлой недели машины там ждали в очереди на въезд почти трое суток), а жители русских приграничных хуторов свыклись с непрерывным грохотом минометов и «градов» и осколками снарядов у себя во дворах.
Корреспондент «Новой» проехал вдоль условной, практически не существующей границы между украинской войной и русским — условным — миром.
Куйбышево
— Самое главное — чтобы не было войны, — бабушка Валя щурится на солнце и ждет обстрела. Последние недели он начинается каждый день около часа дня. Я тоже жду начала обстрела, но все равно подпрыгиваю: первый выстрел оказывается внезапен, оглушителен и раздается, кажется, в соседнем дворе — не на границе, а с обратной стороны от нее.
— Это эхо, — говорит соседка бабушки Вали Лена. — У нас низина, вот звук от холмиков и идет.
— Просто эхо, — вторит другой сосед.
Последний месяц и семья Лены, и бабушка Валя живут, как все в селе: поставили в погреб под домом скамейку, положили теплые вещи, фонарик и «закрутки», но вниз почти не уходят: надеются, что повезет.
Хуже приходится жителям соседних хуторов Примиусский, Заречный и Репяховатый — их эвакуировали уже несколько раз. «Эвакуация — это как? Вечером они переезжают к нам в Куйбышево к родным, а утречком рано — домой. У нас когда бои? С 8 вечера и до утра, потом с позднего утра и до обеда, — говорит глава Куйбышевской администрации Александр Криворотов. — Хотел совсем выселить, говорю: «Уходите ребята, зачем вам эти подвиги». Старики отказались».
О полной эвакуации в администрации стараются не думать. В случае войны вывозить придется все жилые пункты в радиусе 50 км от границы, а в Куйбышевском районе из 33 населенных пунктов самый дальний расположен в 25 км.
Пока что о возможной войне здесь не думают, но Криворотов расстроен, что обстрелы могут поставить крест на хозяйственных планах: «Козью ферму делаем, карьер открыли, дробилку установили, трехэтажное здание построили, — перечисляет он. — Только стали привлекательны для инвесторов — и тут война. Кто ж будет сюда вкладываться? Железнодорожное сообщение прекращено, даже рельсы бандеры разобрали…»
Отступая, «бандеры», по словам Криворотова, минировали поля, поэтому все лето уборка урожая в приграничных районах выглядит так: трактористы едут в бронежилетах и касках, перед каждым идет сапер.
С урожаем в Куйбышевском районе вообще беда. 1022 га люди боятся убирать из-за близости артиллерии и мин, еще 500 га уничтожено пожарами после прилетевших в поля снарядов.
— Приехало к нам телевидение, поднимаюсь с ними на холм — вижу: огонь ревет и поле горит. Вызываю пожарных — а они не идут: страшно нам, говорят. Там и растяжки могут быть, и снайперы. А какого хрена? Страшно — пусть залазят в подвал, трясутся. Мне, что ли, не страшно? А что делать? Взял помощников — втроем поехали, наломали веток акаций и три километра сами тушили…
Украинцев Криворотов — да и все в селе — называют исключительно «нацисты». «Старики же войну застали, говорят: «Фашистов мы добили, а умирать приходится при новых», — говорит Криворотов. И вспоминает, как через границу приносили раненых украинских солдат. «Одному оказывают первую помощь, а он шипит: «Мне бы автомат, я б вас, москали, гадюки…», а у самого мозги почти вывалились».
В политических оценках и в Куйбышево, и вообще все встреченные мне жители приграничья оказываются едины: войну, по общему мнению, развязал Порошенко вместе с Обамой, и теперь «нацисты делают геноцид».
— Я и сейчас не могу поверить, что Порошенко разрешил убивать нас, никак не могу, — Надежда Ивановна, учительница из украинского Снежного, стоит во дворе приютивших ее куйбышевских знакомых и трет опухшие от слез глаза: вчера она узнала, что в Снежном погиб ученик из ее класса, и проплакала всю ночь.
— Это все давно началось. Сначала развалили Советский Союз, — перебивает стоящая рядом замглавы администрации Ольга Викторовна. — Уже тогда гребаные америкашки просунули свои щупальца, спланировали все из-за бугра…
— А потом Ющенко бандеру эту поднял, — вторит Надежда Ивановна, — и еще Янукович… Хорошо, у Путина столько терпения! Другой давно бы эту бандеру сам растоптал…
— А не страшно вам, что рядом стреляют? — пытаюсь я перевести тему.
— Страшно, но мы уже поняли, что стреляют не по нам, а от нас. Просто наши отпугивают фашистов от границы.
— Вообще у нас граница такими изгибами идет, что кажется, что от нас стреляют, — вмешивается Ольга Викторовна. — И еще эхо…
— И еще эхо, — соглашается учительница.
Матвеев Курган
В Матвеевом Кургане (15 тысяч человек, 20 км от границы) оказывается спокойнее. Вечерами молодежь гуляет по единственному бульвару, доносящийся от границы грохот заглушают магнитолы припаркованных в центре машин. Зато расположенный прямо на границе хутор Авило-Успенка обстреливают вовсю.
— Стою я ночью на КПП (в Авило-Успенке. — Е. Р.), смотрю: только начинают из минометов шарашить — пол-Успенки садится в машины, срывается на трассу и стоит там, пока стрельба не пройдет. Взяли, тоже мне, моду, ночами шарахаться, — житель Матвеева Кургана, пограничник Андрей, весело ржет.
Сам КПП эвакуировали только один раз, когда бои шли прямо за ним. «Правда, население не очень спокойно. Иногда и ночью звонят. Но мы всем внушили: не надо выходить и смотреть на пули! Донесли меры безопасности, тактико-технические характеристики пулеметов, — рассказывает глава администрации Матвеево-Курганского района Александр Рудковский. — Моя мама уже разбирается, где подствольник стрельнул, где гранатомет…»
Войны и эвакуации Рудковский боится не очень («Россия провела работу, чтобы наши жители были защищены, вблизи границ на всякий случай стоят войска…»), пугает его лишь экономический спад:
— Люди только почувствовали, что начали жить. Перед этими событиями мы начали работать над чем — выполнять майские указы президента о повышении зарплат. Теперь все это отбросит нас назад. Но я думаю, все будет хорошо. Хотя мы раньше интегрировались в Европу, сейчас мы понимаем, что надо развивать безопасность, быть независимыми в еде, сделать отдельную платежную систему. Санкции против России укрепят ее и позволят стать державой нового уровня. Санкции укрепят рубль. Я настолько верю в Путина, в его государственный подход…
— Мы все в него верим, — кивает молчавший до того зам.
«Грех осуждения Порошенко»
Никольский храм в Куйбышево стоит на отшибе, на высоком холме. И здесь, и в соседних хуторах регулярно проводятся крестные ходы и молебны о прекращении войны, панихиды по усопшим воинам и невинно убиенным на Украине. Кем убиенным, настоятель храма, иерей Максим, не уточняет: «Мы молимся, а Господь видит, кого надо вразумлять».
Настроения, по словам отца Максима, в Куйбышево панические. Кто-то уже продает машины и здания — «потому что завтра война». Многие приходят с грехом уныния, увеличилось количество думающих о суициде.
Мы сидим в церковной библиотеке, на улице снова начинается артобстрел, и священник рассказывает, что к обычным грехам прихожан прибавился «грех осуждения украинского правительства».
— Прихожане вечером «Вестей» насмотрятся — и приходят жаловаться с утра, — рассуждает иерей. — Я думал, начнутся обстрелы, придут беженцы — станет больше прихожан. А их как было, так и есть человек 80 — и все. И на этом аминь.
В первые дни обстрелов по селу пошли слухи, что Никольская церковь — самая высокая в районе, и если пальнут по поселку — то сразу по ней. «Одно воскресенье вообще не было прихожан, — вспоминает отец Максим. — Одна бабка пришла, рассказала: «Дочь не пускала, говорит, сегодня будут стрелять, и тебя на службе убьют». А я ей говорю: зато в церкви умрешь, будешь мученица Божия, будешь у Христа».
Сверху, с церковной колокольни, видно украинские села, столбы дыма там, куда падают снаряды, — можно проследить ход боев.
Отец Максим с гордостью показывает новые колокола, ударяет в один. Над селом повисает низкий протяжный звук, я пугаюсь, что жители сочтут его сигналом к эвакуации, но священник только отмахивается: «Зато увидите, как они с чемоданами побегут».
Мы уже поворачиваем вниз, на узкую лестницу, когда я слышу позади громкий, тяжелый мерный гул.
— «Град» пошел, — невозмутимо говорит отец Максим.
Мы бежим по лестнице вниз. Развивается черная ряса, проносятся мимо белые ступени, блестящие оклады икон, рокочут падающие в паре километров снаряды...
Увидеть «Град» мы не успеваем. Лишь снаружи, во дворе церкви, задрав голову к небу, стоит церковный сторож.
— Красиво летел, — говорит он...
Продолжение см. тут
Теги:
dutchak1 написал: