Тема отношений церкви и государства в новой России начала привлекать внимание исследователей и широкой публики с момента обретения религиозными организациями независимости, то есть примерно с конца 80-х годов ХХ века. С тех пор бывали разные периоды: иногда религиозная проблематика уходила в тень, иногда резко актуализировалась, как было, например, в начале 2000-х, когда к власти пришел Владимир Путин. Сейчас церковно-государственные отношения переживают очередной переломный этап. Последнее десятилетие вообще во многом стало для Русской православной церкви поворотным. Начнем с того, что к 2004 году Русская церковь многократно усилила свои идеологические притязания. В постперестроечные времена верующие интеллектуалы много спорили о проблемах само-идентификации церкви, которая никак не может решить, что же она такое: носитель православного богословия или православной идеологии. К 2000-м тренд более или менее определился: задачи «национально-православного возрождения» явно перевесили слабые попытки осмысления истин христианского Откровения и вероучения и связанную с ними практику каждодневной церковной жизни.
У истоков «русского мира»
В 2004 году церковь активно включилась в развернувшуюся кампанию гонений на правозащитников. Начало ей положил Владимир Путин, упомянув в Послании Федеральному собранию неправительственные организации, которые ориентированы на «получение финансирования от влиятельных зарубежных фондов» и «обслуживание сомнительных групповых и коммерческих интересов, при этом острейшие проблемы страны и ее граждан» остаются для них незамеченными[1].
Главный церковный идеолог, тогда еще митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл, тут же дал интервью радио «Радонеж», в котором «с сожалением» констатировал, «что так называемое правозащитное движение в России себя скомпрометировало... Сегодня все это нужно перестраивать, сегодня во главе этого движения должны появиться совершенно новые люди, любящие свою страну, свой народ, мужественные, способные защищать права и интересы своих граждан везде, где они нарушаются, в том числе и в России»[2].
Ободренный открывшимися перспективами, ближайший помощник митрополита, зампредседателя Отдела внешних церковных связей о. Всеволод Чаплин, вообще предложил «критически пересмотреть идейные штампы о принципиальной инаковости Церкви и государства, импортированные с Запада в конце 80-х — начале 90-х годов прошлого века»[3].
Состоявшийся весной 2005 года Всемирный русский народный собор, структура, возглавляемая патриархом и не просто аффилированная с Русской православной церковью, а по сути главный ее инструмент для воздействия на политическую ситуацию в стране (после того как церковь официально отказалась от политической деятельности в кризисном 1993 году), уже заявил о намерении создать собственную религиозно-общественную концепцию прав человека. Концепция рождалась в недрах Отдела внешних церковных связей Московского патриархата под руководством все того же митрополита Кирилла. С самого начала задача была сформулирована в несколько абсурдистском ключе: документ должен был «ответить на вопрос, есть ли ценности, стоящие выше прав и свобод человека»[4].
Декларацию о правах и достоинстве человека выдал на-гора следующий, юбилейный, Х Всемирный русский народный собор (апрель 2006 г.), посвященный теме: «Вера. Человек. Земля. Миссия России в XXI веке». На нем были провозглашены многие идеологемы, которые тогда казались совершенно отвлеченно умо-зрительными, а сегодня пронизывают ткань жизни. «Мы решили взять тему прав человека центральной для обсуждения на Соборе, чтобы исправить изъяны современного миропорядка и избежать конфликта цивилизаций», — в частности, сказал на Соборе прот. Всеволод Чаплин. «Россия должна вновь сыграть решающую роль в выстраивании архитектуры международных отношений. Это в том числе роль и духовная, заключающаяся в построении баланса сил и интересов...», — вторил ему министр иностранных дел Сергей Лавров. Другого пути нет, ибо демократия по западной модели не оправдала себя, и весь современный миропорядок трещит по швам.
Между тем «русской цивилизации» есть что предложить миру. Права человека, пояснил в своем докладе на юбилейном Соборе митрополит Кирилл, существуют в первую очередь для того, чтобы не страдало «человеческое достоинство», опирающееся, в свою очередь, на нравственные нормы большинства — на «традиционные ценности», как мы теперь знаем. Тогда же едва ли не впервые прозвучали опасения, что «в комплекс прав и свобод человека постепенно интегрируются идеи, противоречащие не только христианским, но и вообще традиционным моральным представлениям о человеке», например, кое-где на Западе наблюдается «негативная тенденция навязывания гомосексуализма как нормы». Соборная Декларация признает только ту свободу выбора, «когда человек выбирает добро».
Впрочем, сейчас для нас даже не так важны конкретные «параграфы» Декларации (как и выработанного в дальнейшем сугубо церковного документа Основы учения Русской Православной Церкви о достоинстве, свободе и правах человека) — важен общий смысл этих начинаний: лишить самостоятельной ценности понятия прав человека и свободы выбора. И застолбить место Русской православной церкви на идеологическом поле. «Мы хотели бы участвовать в законодательных процессах, касающихся здравоохранения, демографических проблем, защиты материнства и детства — всего, что связано с защитой человеческой жизни», — чуть раньше заявлял на встрече с российскими сенаторами митрополит Кирилл. Московская патриархия в то время активно добивалась от власти собственного государственного телеканала — частные православные спутниковые или кабельные каналы не могли похвастаться широтой охвата аудитории. Этой мечте, правда, не суждено было сбыться.
Собственно церковная жизнь, меж тем, была пущена на самотек. Храмы по всей стране восстанавливались в основном силами самих приходов, по крохам выцарапывавших деньги где придется, православные гимназии бедствовали, лишенные централизованного церковного вспомоществования. Во многих духовных семинариях не хватало самого необходимого — вплоть до учебников и Библий. За чертой бедности жили многие сельские священники, оставленные без всякого довольствия и пособия.
Озаботившись написанием Основ социальной концепции РПЦ — документа, регулирующего отношения церкви с обществом и государством, — в патриархии даже не приступали к созданию продуманной богословской концепции внутрицерковного строительства. Однако еще действовала инерция религиозного возрождения, и церковная жизнь набирала обороты.
Храмы обрастали штатными сотрудниками — староста, казначей, хор, повариха (еще несколько лет назад на их месте были в основном добровольцы-энтузиасты), в некоторых складывались дружные и деятельные приходские общины, в других, позолотив купола, народ приходил в церковь решать уже исключительно «свои проблемы»: кого-то отмолить, попросить квартиру побольше — тем не менее, повсюду ощущалось движение жизни.
Только к середине 2000-х церковные консерваторы додавили церковных либералов. Определение это весьма условно и подразумевает разные группы людей с довольно сильным разбросом богословских установок и мнений. Однако в целом консерваторов можно описать как приверженцев традиционалистской модели развития церкви, отражающей опыт исторического прошлого, вплоть до средневекового. Либералов же, гораздо более в церкви малочисленных, — как сторонников творческого преобразования нынешней церковной действительности в духе большей свободы, усиления инициативы мирян и низового священства — в общем, соборности. Период их самых острых борений пришелся на середину 1990-х, и патриарх Алексий II, стараясь удержать церковь от серьезных расколов, неизменно выбирал тактику уступок консервативному крылу. Некоторым священникам, как, например, о. Мартирию Багину, пришлось даже уехать из страны. Но оставшиеся, пройдя через прещения разной степени строгости, продолжали служение и оставались значимыми фигурами в публичном пространстве. Вовсе исчез с горизонта, пожалуй, только отправленный в опалу епископ Анадырско-Чукотский Диомид, представитель как раз радикальных фундаменталистских сил, который в начале 2007 года публично обвинил руководство Русской православной церкви в «отступлениях от чистоты православного вероучения», выдвинув претензии, обычные для ультраортодоксов: «одобрение демократии», совместные моления с католиками — пресловутый экуменизм, участие во Всемирном совете церквей.
Священники же либеральных взглядов открыто выступали в прессе (в основном, правда, светской, ибо церковные СМИ сохраняли, и по большей части продолжают сохранять, все признаки «партийности») и в социальных сетях, множились православные сайты, представляющие самые разные направления и интересы. И хотя перестроечные надежды на помощь церкви в деле построения демократии к тому моменту умерли окончательно, вера в ее способность благотворно влиять на общество и со временем превратиться в независимую и авторитетную общественную силу еще оставалась. С каждым годом, однако, и ее становилось все меньше.
Произнося много красивых слов «об абсолютных нравственных ценностях», которыми пристало руководствоваться в жизни каждому человеку, спикеры патриархии почему-то разом умолкали, когда в обществе происходило что-то из ряда вон выходящее и, как казалось, требующее именно нравственной оценки. Споры вокруг бесланских событий, в частности о правомерности применения при захвате школы огнеметов, разноречивые результаты расследования парламентской комиссии, жалобы пострадавших в Европейский суд по правам человека — все это прошло мимо лидеров Русской церкви. Прокатившаяся по стране осенью 2005 года волна ксенофобии — в Воронеже, Ростове-на-Дону, Санкт-Петербурге за один месяц было убито и ранено несколько студентов из Конго, Вьетнама, Камеруна, — также была встречена гробовым молчанием. С большим опозданием на события откликнулся лишь митрополит Воронежский и Борисоглебский Сергий, заявивший, что иностранным студентам в Воронеже «бояться абсолютно нечего, но надо быть осторожными». И ни слова об изъянах российской судебной системы, которая из года в год спускала на тормозах случаи преступлений на почве межнациональной розни. Патриархия охотно подписывает договора с Министерством здравоохранения, которые расширяют сотрудничество церкви с отраслью (духовно-нравственные курсы для студентов медицинских вузов, часовни в больницах), но не проявляет никакого интереса к постановлениям правительства, которые, например, сокращают бесплатное оказание гражданам высокотехнологичной медицинской помощи, оставляя тысячи людей с самыми серьезными заболеваниями без должного лечения.
В марте 2007 года на очередном Всемирном русском народном соборе прошла презентация Русской доктрины[5], «сталинистско-авторитарного проекта», по определению вице-президента Центра политических технологий Алексея Макаркина[6]. Доктрина предлагает стратегию развития России на основе «традиционных принципов русской цивилизации». Ее основными разработчиками выступили соучредители Центра динамического консерватизма экономист Андрей Кобяков, философ Виталий Аверьянов и писатель и журналист Владимир Кучеренко (Максим Калашников), а среди экспертов, курировавших проект, числятся такие известные деятели националистического движения, как Константин Крылов, Владимир Хомяков и мало кому известный в 2007 году Александр Бородай — ныне премьер-министр самопровозглашенной Донецкой народной республики. Конституция ДНР несет на себе очевидные следы Русской доктрины. Вот, например, ее 9-я статья: «...первенствующей и господствующей верой является Православная вера (Вера Христианская Православная Кафолическая Восточного Исповедания), исповедуемая Русской Православной Церковью (Московский Патриархат). Исторический опыт и роль Православия и Русской Православной Церкви (Московский Патриархат) признаются и уважаются, в том числе как системообразующие столпы Русского Мира»[7].
Митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл, выступая в 2007 году на соборе, высоко оценил доктрину и предложил начать широкое общественное обсуждение «базисных ценностей российской цивилизации». У него к тому моменту были свои наработки о «православной цивилизации», центром которой является, естественно, Россия, русская православная страна с этническими и религиозными меньшинствами, способная вести диалог с окружающим миром на базе собственных убеждений в противовес либеральным ценностям секулярного Запада[8].
В то время документ, нацеленный на построение государства в духе корпоративистской диктатуры, не заинтересовал широкие общественные круги, меж тем сегодня власть явно пытается реализовать некоторые из его положений. Тема «русского мира», впервые широко зазвучавшая в российском публичном пространстве в связи с крымскими событиями и сейчас все чаще возникающая в речах высшего руководства страны, продолжает изложенный в доктрине тезис об «интегрирующем потенциале» «русской цивилизации». Да и мысль о необходимости «официальной истории», которая в качестве единственно верной должна преподаваться подрастающему поколению, — оттуда.
В том же 2007 году президентским указом был создан фонд «Русский мир», призванный распространять русскую культуру за рубежом. В 2009-м между фондом и Русской православной церковью подписано соглашение о сотрудничестве, за которое непосредственно отвечает Отдел внешних церковных связей МП и его нынешний глава митрополит Иларион (Алфеев). Создана совместная рабочая группа для реализации «конкретных проектов». Чем-то этот «Русский мир» напоминает Коминтерн: только тот распространял коммунистические идеи, а фонд при поддержке церкви — «традиционные ценности».
Несколько иначе теперь воспринимается и воссоединение с Русской православной церковью за границей, которое состоялось той же весной 2007 года. Тогда казалось, воссоединение церквей — это восстановление духовного единства нации, попытка уврачевать раскол, вызванный исключительно политическими причинами — Зарубежная церковь отказалась признавать большевистский режим. Режима больше нет, нет и причин для раскола. Однако переговоры с зарубежниками о воссоединении довольно вяло тянулись все 90-е годы ХХ века, и только встреча Владимира Путина с членами Архиерейского синода РПЦЗ в 2003 году в Нью-Йорке сдвинула дело с мертвой точки. Президент оказался более настойчивым переговорщиком, чем иерархи. Или более убедительным. Быть может, уже тогда перед ним маячила картина «русского мира», которая без Зарубежной церкви, отчаянно пестовавшей все годы существования свою «русскость», казалась ущербной.
Воссоединение церквей готовилось несколько лет, и все годы эксперты гадали, что московская церковь воспримет с большей готовностью — консервативные традиции зарубежников, которые блюли свою особость настолько, что даже не поддерживали канонического общения ни с кем, кроме таких же консерваторов, как они сами. Или опыт существования в другом, демократическом, социокультурном контексте, опыт полной независимости от государства. Результат оказался обескураживающим: воссоединение не повлияло на Русскую православную церковь никак, такое впечатление, что его и не было. Да, иногда на какие-то крупные мероприятия Московского патриархата вроде Рождественских чтений приезжают представители РПЦЗ, в новостных лентах порой мелькает имя архиепископа Берлинско-Германского и Великобританского Марка (едва ли не главного сторонника объединения в РПЦЗ), который тоже где-то в чем-то поучаствовал. Только однажды можно было наблюдать живую реакцию представителей Зарубежной церкви на происходящие в России события — когда разгорелись баталии из-за книги прот. Георгия Митрофанова «Трагедия России. Запретные темы истории ХХ века»[9]. А архиереи и клирики Московского патриархата, кажется, и вовсе не интересуются тем, что происходит на Западе, если это не касается продвижения идеи «русского мира» (да и этим интересуются в основном представители РПЦ при европейских международных организациях). Возможно, воссоединение важно для нашей зарубежной диаспоры, перед которой теперь не стоит проблема выбора, куда идти — в московскую церковь или к карловчанам, но в России ничто не свидетельствует о том, что с разделением покончено. Что только еще раз подчеркивает политический характер всего проекта.
Церковь при новом патриархе
Продолжение см. тут
Теги:
dutchak1 написал: