Национализм, который возник в конце 18-го века, предлагает, или, по крайней мере, подразумевает, что нация имеет особые отношения с определенной территорией. В наиболее мифологизированных версиях этой теории, считается, что нации вырастают прямо из земли, в буквальном смысле выходят из ее глубин, не имея никаких связей с соседями. Умеренные националисты того времени, такие как Иоганн Готфрид Гердер искали способ защитить национальную инаковость, не обращаясь к такому грубому мифу, и хотя они не утверждали, что люди вырастают прямо из земли, они все еще надеялись связать национальный характер с тем, как он формируется с течением истории в определенных географических условиях.

Ясным свидетельством того, что мы не являемся растениями, укорененными в национальной почве, является наша способность понимать, чего мы хотим, и двигаться дальше. Мы не просто рождаемся и умираем, оставаясь неизменными всю жизнь. Например, я покинул свою родину, и с каждым годом мне все труднее сохранять в себе ощущение того, что значит быть американцем. Я живу за пределами США уже семь лет, да и до того много времени провел за рубежом. И хотя я связан через Интернет с американскими масс-медиа, которые дают ощутить пульс моей страны, мне становится все труднее сохранять в себе интерес к ее делам.

Другим следствием длительной жизни за границей является способность думать об американской истории, сравнивая ее с другими странами. В этом смысле она имеет сходство с российской историей. Хотя поначалу она была скромной региональной силой, Московия в 17-м веке превратилась в империю, поглощая каганаты, оставшиеся от монголов, прокладывая себе путь к Тихому океану, куда она вышла в 1639 году.

Как раз в то время, когда американцы двинулись на запад и юг, русские пошли на юг и восток, в так называемое blizhnee zarubezh'e, постепенно начиная доминировать в различных центральноазиатских землях. Почти то же самое делали американцы в Латинской Америке посредством доктрины Монро, расширяя сферу своего влияния. США и Россия были двумя державами, поднявшимися в 19-м веке через экспансию и расширение своих границ. Европейские государства напротив, развивались иначе, устанавливая контроль над колониями, которые они никогда не считали своей суверенной территорией, даже когда королева Виктория официально получила звание «Императрицы Индии» в 1876 году.

В середине 20-го века США и Россия весь мир рассматривали как свою границу, как территорию, которую они должны сделать своей. Но кого волнует Россия? Разве холодная война закончилась? Что доказала ночная вылазка Бориса Ельцина, когда он выскользнул из Белого Дома в нижнем белье, пьяный как настоящий muzhik, чтобы поймать на улице Вашингтона такси и купить пиццу, утолив свой полуночный аппетит? Хотя это было и не так давно, это была совсем другая эпоха, отличающаяся от времен Хрущева с его знаменитым ботинком, или Сталина в Ялте. В то же время, американцы все еще могут думать, что провинциальное добродушие Ельцина и Клинтона продолжает характеризовать и нынешние американо-российские отношения: дружелюбные и щедрые американцы с одной стороны, и непредсказуемые, но безвредные русские – с другой.



Институциональное варварство

 

Могу сказать, что так думают только американцы, застрявшие в добродушных 90-х – мол, русские явно пошли вперед, или, что даже лучше, вернулись назад. Проторчав больше 15 часов под российским посольством в Париже, я был вынужден, отправится назад за визой. То есть технически меня не завернули назад, но мне сказали, что я должен вернуться в США, чтобы там мог обратиться за российской визой. Прождав так долго, и выйдя за ворота посольства всего за несколько минут до закрытия на исходе третьего дня, я уже никак не мог стерпеть «нет», услышанное в ответ. Я показал мое официальное приглашение от уважаемого научного учреждения в России, и стал настаивать, чтобы мне дали визу во Франции. Я указал на пункт в моем приглашении – «научно-технический обмен». «Ну ладно, я дипломат», скривился посольский клерк. «Станете ли вы слушать меня, если я начну рассказывать вам про науку?», Я ответил, что нет. «Тогда почему вы слушаете ваших научных коллег, которые пытаются рассказать вам о том, как работает российское посольство?»

Конечно, это только мое мнение, но я должен сказать, что обращение с людьми, обращающимися за визами, было просто варварским. Даже если вы приехали до рассвета, за три или четыре часа до того, как откроется консульство, нет гарантии, что сегодня вас примут, поскольку вне очереди перед вами пройдет бесчисленное множество людей с какими-то непонятными привилегиями, вызывая шум в толпе. Никаких номерков в очереди нет, и нет никакого иного способа определить очередность, кроме как держась за тело того, кто впереди вас, стараясь не пропустить людей без очереди. За три дня стояния в очереди я пережил одну настоящую кулачную драку и несколько скандалов с оскорблениями. Однажды к нам подъехал на мотоцикле волосатый студент, одетый в кожу, с пачкой паспортов (штук сто, не меньше), а когда люди попытались остановить его, то он закричал «если вы сейчас же к е… матери не уберетесь, я только слово скажу русским, и вам всем враз отменят визы!» Студента пропустили, ворота открылись, и студент приятельски пожал руку российскому чиновнику. Коррупция, коррупция! – закричали французы…

Один из самых впечатляющих уроков, полученных мной перед стенами посольства, состоит в том, что те черты, которые мы часто считаем чертами индивидуального характера представителя определенной нации или этноса, в действительности вытекают из государственного устройства и работы его институтов.

Из-за условий, в которых находилась очередь (ни туалетов, ни защиты от дождя, ни раздачи номеров, которые бы обеспечивали принцип справедливости в обслуживании, ни информации о том, успеют ли нас принять сегодня, чтобы мы не стояли зря), всего за несколько часов стояния в очереди французы стали вести себя как животные.

Очередь приобрела характер толпы, ждущей хлеба во время голода. То поведение, которое обычно наблюдается в наименее цивилизованных частях света, было навязано французам, как если бы они стали субъектами социально-психологического эксперимента, просто поставив их в очередь советского типа. Все было построено так плохо вовсе не потому, что никто не знал, как сделать лучше, а потому, чтобы деморализовать всякого, кто обращается в посольство, и чтобы всякий понял, кто здесь главный.

Россия является одной из стран, которые считают, что то, что они делают, правильно для всех, и является законным и достойным противником Америки. Когда работники посольства России в Париже выходят к толпе, они говорят не по-французски или английски, а по-русски (не для того, чтобы дать нам информацию, а чтобы напомнить, что никакой информации для нас у них нет). Конечно, люди в очереди плохо понимают русский, но это не значит ничего перед тем, чтобы выразить убеждение, так распространенное среди преданных путинистов, получивших назначение в Париж, что русский язык нужно понимать, и что это удобно и правильно для людей во всем мире, когда к ним обращаются по-русски.



Искусственная идентичность

 

Подобное убеждение характерно только для носителей всего двух языков: французского и английского (чего никак нельзя сказать, например, о китайцах). Хотя я не был в Москве в этом году, я смог побывать в Будапеште, побывав в тамошнем метро, построенном в советское время с теми же самыми поездами, что и в Москве. Прибыв в Будапешт из Лондона, я смог свежим взглядом оценить контраст между двумя очень разными геополитическими мирами. Лондон, когда он был центром британской мировой системы, был именно центром, и все, что было в нем великого, не имело никаких подобий. Будапешт же в свои лучшие дни только изображал величие, считая своим достоинством сходство с городами Запада. Величие Будапешта было в его сходстве с городами, расположенными гораздо ближе к Английскому каналу, сходстве, которое было успешно перенесено в самую глубь и глушь Европы, в ту ее часть, которая до сих пор пропитана азиатчиной.

После двойного потрясения, пережитого в середине 20-го века, Будапешт сохраняет свою увядающую красоту, с ее почерневшими фасадами в стиле арт-нуво, про которые туристы говорят – о, смотрите, почти как Париж. Обратное сравнение – Парижа с Будапештом, конечно, немыслимо, хотя другое сравнение – Будапешта с Москвой уже возможно, хотя по определению это сравнение очень неудачное.

Как гласит национальное предание, венгры возникли как народ, когда они пришли на равнины Паннонии во главе с Арпадом, великим князем мадьярским в конце 9-го века. Это почти что метафора «высаживания в почву», поскольку с 895 года венгерская идентичность была тесно связана с определенным географическим регионом со своими важными особенностями. Они не вышли из земли, но, тем не менее, пришли процветать на ней. Когда остатки Австро-Венгерской Империи были разобраны на куски по Трианонскому договору 1920 года, большие куски венгерской территории были отданы Румынии, Словакии и Сербии, хотя было понятно, что паннонская равнина была и остается венгерской.

Что это значит? Идея развития посткоммунистической Венгрии была по большей части изобретением идеи Центральной Европы, контрастирующей с Восточной Европой, поскольку она всегда ориентировалась на ценности и институты Запада. Венгры. Как и поляки, и чехи, считают себя скорее «центральноевропейцами», чем жителями восточной Европы.

Это означает проведение линии, отделяющей их от восточных стран, таких как Болгария и Румыния, а также добрая часть Украины, то есть стран, которые не могут называть себя центральноевропейскими, хотя имеют свои собственные культуры и институты, которые они не хотели бы привязывать к тиранической Московии. Я понимаю пыл венгров, но каждый раз, когда я слышу выражение «Центральная Европа», со всеми его посткоммунистическими ароматами, мне на ум не приходит ничего другого, кроме как представления о тех молодых людях, которые отчаянно стараются казаться важнее, чем они есть, и разъезжают на «Лексусах», свысока поглядывая на тех, кто ездит на машинах попроще.

Одной из движущих сил Венгрии стал, безусловно, ее богатейший сын Джордж Сорос, который в 1991 году основал Центрально-европейский университет. В то же время, многое в восточное Европе находилось в центре того, что можно назвать лишь погоней за открытым обществом, попперианством, с его упрощенным представлением об открытом обществе и его противоположностью, тоталитаризмом. Конечно, 20-й век принес и другие идеи, и уж лучше Поппер, чем Хайдеггер или Ленин. Однако в целом, Центральноевропейский университет выглядит продуктом определенного исторического момента, включающего смелую переориентацию, которая была скорее географической, чем политической, основанной на древнем чувстве поворотных моментов и их следствий, а также на предпочтении экономики, основанной на спросе, а не на предложении.

Этот поворот был как в пространстве, так и во времени. В Будапеште было сделано усилие вернуть былое величие, когда этот город сравнивали с Веной и Парижем. Многое было сделано для повышения «звездности» отелей, однако эти звезды мало что имеют общего с тем, что на Западе зовут комфортом, скорее это было сделано для усиления впечатления «западности». Что значат несколько дополнительных полотенец в номере, если в нем не работает кондиционер?



Отношение к воздуху

 

Теперь я хочу коснуться второго момента, а именно, как разные нации относятся к воздуху. Как много можно узнать, изучая то, как разные культуры используют кондиционирование воздуха в своем жизненном пространстве! Каждый раз, когда я возвращаюсь в восточную Европу, я психологически готовлю себя к постоянному пребыванию в душных непроветриваемых помещениях, которые для местных жителей кажутся вполне удобными.

Похоже, чем дальше на юг и восток вы едете, тем удушливее становится воздух, и тем больше местные жители боятся даже легкого освежающего ветерка. Если уж обычный воздух воспринимается ими с осторожностью, то искусственно охлажденный воздух считается просто опасным, буквально заряженным чем-то вроде радиации. В жаркий летний день на Балканах, куда бы вы ни зашли, ни в кафе, ни в магазине вы не найдете и бутылки охлажденной воды.

Я привык думать, что все это – следствие экономической недоразвитости, либо то, что повсюду поломаны холодильники, либо владельцы магазинов просто не могут себе позволить их включить. Но даже сейчас, в моем роскошном отеле в Будапеште, где есть Интернет, а пароль доступа к нему приносят на посеребренной табличке, температура в мини-баре даже выше, чем в комнате.

Если вы когда-либо бывали в магазинчиках Стамбула, то могли заметить, как продавец, заметив вспотевшего иностранца, включает кондиционер – ради себя самого он его никогда не включит. Конечно, от кратковременного включения кондиционера вам лучше не станет, и любой нормальный покупатель быстро уйдет.

Есть распространенное мнение, что присутствие Кока-Колы на прилавке или сериала «Даллас» на телеэкране «американизирует» местную культуру. Это мнение упускает из виду то, что есть и другие культурные влияния (никто же из американцев не говорит, что бразильская «мыльная опера», показанная по румынскому ТВ, «образиливает» румын). Оно упускает из виду и то, что одни и те же вещи в разных культурах имеют разное значение, хотя и могут заимствоваться. Это верно как в отношении телесериалов, так и напитков.

В некоторых частях Нигерии, например, мобильные телефоны в основном используются как игрушки. На Балканах, как и в «Центральной Европе», существуют кондиционеры, но используются они совершенно иначе, чем в банках и супермаркетах Калифорнии, где стоит приятная прохлада и где я провел юность.

Близкая к этой тема, вызывающая множество ссор, это температура в помещении. Если я могу контролировать эту температуру, это значит больше, чем комфорт: это способ жизни, порожденный высоким американским западным небом, наконец, это свобода. Противоположность этой свободы – средневековье, замкнутость, тоталитаризм.

Конечно, можно сказать, что все это полная ерунда, но это ерунда такого сорта, которая тесно связана с национальным характером, то есть с тем, что вы не можете изменить, даже если вы измените все, что вкладывается в этническое приданое, выдаваемое вам при рождении. Все, что осталось от моего американизма, когда все остальное сползло, как змеиная кожа, это не что иное, как ощущение необходимости надлежащего ухода за телом – то есть, говоря словами Гиппократа – свежего воздуха, чистой воды и места, пригодного для жизни.

Перевод Андрея Маклакова

Текст документа доступен по адресу:

https://www.jehsmith.com/1/2010/06/of-national-character-1.htmlЧитать целиком: https://dialogs.org.ua/ru/cross/page22288.html

Dialogs

Теги: