«Благодаря своей жизненности и способности действовать, каждый из нас
представляет угрозу цивилизации. Каждый ребенок несет в себе варварство».
Эйнер Оверенгет, Ханна Арендт
Давайте для начала согласимся с тем, что цивилизация, отчасти, это способность делать различие. То, как эти различия делаются, что выдвигается на первый план, что на второй, а что остается без названия – делает каждую культуру уникальным взглядом на мир. Язык, и, конечно же, письменность, являются сообщниками в «разрезании» мира на множество осмысленных частей, создавая определенные перспективы, обычаи и убеждения, привычки восприятия и манипуляции природным окружением, создавая порядок, который ранее был чем-то простым и обыденным.
Логика языка культуры (структура, грамматика и пр.) определяет в значительной мере то, как проводятся эти различия и какие категории применяются в различных контекстах. В то же время, среда обитания, особенности географии, климата и т.п. (наша фактичность) определяет содержание этих категорий, о которых каждая культура говорит на своем родном языке.
Но что означает слово «варварство» у Оверенгета и Арендт в эпиграфе? И правда ли, что цивилизация постоянно должна поддерживать свою тонкую понятийную связь с реальностью, чтобы ее столбовые дороги, так сказать, не поросли быльем? Может ли быть так, чтобы каждая новая человеческая жизнь представляла угрозу для цивилизации? И действительно ли все эти юные «варвары» приносят зло в ту среду, которая до них была столь тщательно разделена и расчерчена всей предшествующей культурой?
Скрытая угроза «человека естественного»
Вероятно, реальным вызовом цивилизации является присутствие пришлых людей, стремящихся стереть или «залечить» эти культурные разделения, что может вернуть нас в некое изначальное состояние. Как полагал Руссо, важнейшая функция гражданского общества это сублимация Человека естественного (читай – варвара), чтобы создать его новую природу.
Как полагали Гоббс, Локк и Руссо, «естественное состояние» может быть весьма непредсказуемым, а возможно и опасным, в котором трудно будет удовлетворить даже важнейшие потребности человека в жилье и пище. Потому важной целью гражданского общества является создание таких тщательно выверенных условий, чтобы все люди чувствовали себя в безопасности, живя в гармонии и «по уму».
Однако этот новый мир вовсе не является естественным, считал Руссо, скорее, он является чисто культурным, искусственной (если не хирургической) конструкцией «новых сил», позволяющих гражданам безопасно работать вместе в хорошо обустроенном мире. Что остается скрытым за этой искусственной чистотой, это фундаментальная «изначальность» жизни, преследующая и подрывающая саму способность цивилизации создавать, поддерживать и контролировать порядок внутри себя.
В своем лаконичном анализе Марвин Брам назвал 35-тысячелетний период человеческой предыстории до возникновения современных государств как «эру родства». Он писал: «Родство означает, что все городские жители живут в политических, экономических и культурных условиях, которые созданы не специалистами или профессионалами, то есть незнакомцами для большинства населения, а старейшинами кланов, хорошо известными всем».
«Пост-родственная эпоха», с другой стороны, примечательна ростом городов, развитием письменности, а также политических, экономических и культурных институтов, которые мы имеем и сегодня; этот переход произошел примерно 55 веков назад на Ближнем Востоке и степях Центральной Азии. Нам нужно признать, что рождение цивилизованных обществ было быстрой переменой того, как прежде люди относились друг к другу и к миру вокруг них, и то, что мы потеряли в этом переходе, преследует человечество даже сегодня. Но как тогда мы должны относиться к той скрытой реальности, которая угрожает разрушить нашу тихую гавань цивилизации?
В «Транскультуре и обществе» советский эмигрант Михаил Эпштейн предлагает свой ответ. Он пишет, «Ординарность, изначальность жизни можно определить как что-то неопределенное, существующее в разрыве, промежутке между категориями культуры». Трудность в том, что наиболее цивилизованные общества стремятся заполнить культурой каждое свободное место и любой промежуток времени, так что в ткани жизни общества не остается никаких разрывов, никакой смысловой неясности или неопределенности. Позвольте назвать такие культуры «плотно сплетенными»».
Блаженное чувство изначальности
Если же «ординарность», «простота» или «изначальность» прорывается в разрывы нашей культурной ткани, мы можем лучше распознать ее, используя кросс-культурный взгляд на вещи, а также личный опыт, полученный, например, в Сибири или степях между Европой и Азией.
Это может показаться странным, но нигде больше не ощутишь такое чувство отдаления от культуры, ни в одной части Европы. Конечно, русские известны яростью своей любви и своим упорством, как и своей терпимостью к бюрократическому крючкотворству. В то же время, в них есть и некая над-культурная невинность, влекущая их к иному, более простому миру… об этом трудно рассказать, не вернувшись назад почти на 50 лет, когда я был обычным американским мальчишкой.
Я вспоминаю, как в году примерно 1958, я гулял по улице рядом с родительским домом, что находился в нашем маленьком поселке в 30 милях от Нью-Йорка; в конце улицы разбегалось множество тропок, по которым любил бегать я, мои друзья и родственники – мы исследовали «дикую» и пустую территорию, окружавшую наш поселок. Она не использовалась, хотя, конечно, это не была лесная чаща; у нее просто не было хозяина. Через нее вело множество тропок к соседним селам, магазинчикам или просто обжитым местам. Долгие годы эта территория не принадлежала никому, кроме нас, маленьких «варваров», однако она никогда не была заброшенной и неизученной нами.
В конце концов, спустя годы, город поглотил ее – она стала частью «планов развития территории», утратив все свое скромное обаяние. Пока мы, дети, наслаждались ею, эта территория была «неосвоенной» и естественной; это была территория безыскусности и спонтанности; это было проявление «изначальности», самой сути мира, не знающего сторожевых псов культуры.
Точно такой опыт вы можете получить и сегодня, побывав в великих сибирских степях, где бессильны все карты и культурные разделения, что делает жизнь более опасной и неудобной, чем жизнь на Западе. Вы не знаете, где находитесь, на краю леса или на краю будущего города: природа загрязнена, культура размыта. Но именно это и создает чувство бесхитростной изначальной сущности мира.
Поначалу мне показалось, что Сибирь попросту менее освоена, чем Америка, к которой я привык, и это действительно так. Однако это не вся правда. Все, увиденное здесь, было для меня настолько непривычно, что я долго не мог понять этого, пока случайно не ознакомился с анализом Эпштейна, и его сравнением родной страны с тем, что он увидел в Америке.
«В России, когда вы идете через луг, вы всегда найдете несколько тропинок, которые прокладывали не хозяева этой территории, а они возникли сами по себе, протоптанные людьми, которым просто надо было сократить путь из одного села в другое. Гуляя по этим тропинкам, вы ощущаете это блаженное чувство изначальности, чувство сущности мира, который не подчиняется никакой власти, возникая сам по себе и живя своей жизнью…»
Это звучит гораздо ближе к тому, что я почувствовал; здесь есть «ощутимая» непредсказуемость и беззаботность, заметная не только в петляющих тропинках, но и в самом ходе повседневной жизни, избавляющая человека от структурирующей машинерии цивилизации.
Это источник непредсказуемости, скрытый где-то в тайниках русской жизни. Только здесь, в изобилии пространства и времени, совершенно естественно идти куда-то просто так, без цели. И в русском языке есть даже слово, выражающее «бесцельную ходьбу» - глагол «гулять», который четко отражает то, что это движение не имеет определенной цели – просто прогулка.
Это же настроение заметно и в других привычных моментах жизни: например, проводить время на скромной даче, возделывать кусок земли, собирать грибы в обширных сибирских лесах или париться в бане (которая есть нечто большее, чем ванная с паром). В каждом из таких моментов есть бессловесное послание – мы наслаждаемся культурным «тайм-аутом», перерывом в культурно организованном существовании.
Одно лишь слово «гулять» имеет несколько значений – это провести выходной день, жениться или повеселиться. И если вы спросите кого-то о «текучести» его жизни, об изобилии в ней «разрывов» в ткани рутин, он скажет вам, что это делает жизнь интересней. Стоит спросить, и люди расскажут вам, насколько трудно строить планы в России, поскольку в любой момент может ворваться и сломать ваши планы изначальная непредсказуемость бытия.
Достаточно сказать, что такой опыт не вложишь в простую дихотомию типа «Природа и Культура», или «Порядок и Беспорядок», что ведет только к недопониманию здешнего опыта жизни. Скорее, такие вещи естественны в здешней безыскусности, что раскрывается в растворении твердых понятий, в «разрыве», где болтовня цивилизации поглощается проступающей из-под нее вечной тишиной.
Позвольте мне привести еще один краткий пример – поездку на озеро Балхаш в республике Казахстан, неподалеку от городка Текели. После двухчасовой езды на машине, которая постоянно ломалась из-за разбитой дороги, мы достигли бескрайних песчаных дюн. Здесь не было ни дорожных знаков, ни парковок, ни придорожных магазинчиков, где торгуют сувенирами. Здесь были лишь дюны, да редкие, разбросанные по обочинам брошенные машины, так и не доехавшие до места назначения. После всех приключений, поломок и блужданий, мы кое-как добрались до берега огромного озера. И снова – ни знаков, ни указателей, ни парковок. Еще несколько поворотов вокруг дюн, и мы увидели два автомобиля, навечно застрявших возле берега. Растянув между ними брезент, мы устроили свой лагерь.
Для меня это был еще один неоценимый опыт «изначальности», сущности жизни, прорывающейся через огромные щели в ткани культуры…
Как говорил Эпштейн, и с чем я согласен, такие вещи совершенно отсутствуют в жизни современной Америки, где островки спонтанности ограничены парками и резервациями, тщательно отгороженными от внешнего мира, сама их «естественность» является предметом заботы… так что даже сама природа сведена до знаков природы.
В американских национальных парках граница между культурой и природой проведена с точностью до нескольких сантиметров. В них проложены специальные тропы проникновения культуры в царство природы. Однако ни территории культуры, ни территории природы сами по себе не создают ощущение жизни в своей безыскусности.
Поскольку большую часть своей жизни я прожил в Америке, включая 20 лет в Колорадо, я могу это подтвердить. Наш американский подход к природе и всякой естественности – картографировать, очищать, дезодорировать, таков, что все становится частью плана. И она быстро становится легко доступным куском «Природы», в котором каждый может удобно расположиться в нашем «бесшовном», цивилизованном мире.
Что делает русский опыт столь убедительным, это то, что алтайский регион Сибири (евро-азиатская степь) представляет одну из самых примитивных и независимых зон обитания человека в течение уже полумиллиона лет; это место жительства самых ранних родственных групп, известных науке, опыт жизни которых буквально преследует нашу культуру.
Можно даже утверждать, что в долгой и суровой истории России можно найти четкие примеры этого, все еще затуманенного и плохо понятого изначального аспекта нашей общей человечности, что доказывает продолжающееся влияние русского духа на простые и возможно, «недоцивилизованные», но хорошо мифологизированные, крестьянские души.
В России есть огромные, полуразвитые территории, где культура и природа столь смешались друг с другом, что даже непростая жизнь в этих местах выглядит истинным местом простоты. Вспомним о бесконечных российских очередях, будь то в банке или железнодорожной станции, в телефонной компании или жилищной конторе. Очереди возникают спонтанно, и хотя люди стоят где попало, все знают, кто за кем стоит. Стоя в этих долгих очередях, «вы ощущаете течение жизни… столь медленное и пустое, что только здесь мир раскрывает свою тайную суть и длительность», писал Эпштейн..
Опыт странника
Как заключает Эпштейн, «что делает простоту жизни столь ценной, это спонтанность людского действия, возникновение природного из культурного». И это важнее того, что писала Ханна Арендт; каждый недосоциализированный человек несет в себе «всплеск жизни, не укладывающейся ни в одну культуру». Его нельзя просто «ассимилировать» в цивилизацию – избыток «простого бытия», который самим своим существованием может обрушить наше, лишь кажущееся безопасным, культурное существование.
Но как же мы можем извлечь смысл из опыта этой «изначальности», если он не укладывается в понятия культуры? Не значит ли это нечто вроде присутствия Святого Духа, который в большинстве религиозных традиций тоже считается неописуемым? Возможно, есть некий опыт, скрытый в глубинах нашей человеческой природы, и в природе символических систем, созданных нами, к которому всегда можно вернуться, как в рамках нашей культуры и времени, так и за их пределами.
Но каким этот опыт может быть? Наверное, он вовсе не столь таинственный, как может показаться. Это опыт странника, чужака, опыт одиночества, страдания, тоски, угрозы смерти или даже опыт внезапного осознания своей чужеродности в нашем культурном ландшафте. Наконец, это опыт осознания возможности нашего не-существования.
Где бы мы ни столкнулись с такими пограничными условиями или ощущением выброшенности из уютного и безопасного культурного мира (психически, семиотически или физически), мы оказываемся в том разрыве реальности, где мы сталкиваемся с «изначальностью», скрытой сущностью бытия. Такой опыт высвечивает относительность и случайность нашего существования, потрясая нас простой протяженностью и протеканием времени.
Вероятно, где бы человек ни сталкивался лицом к лицу со своей собственной фактичностью, грубое воплощение и временность простого бытия в мире открывает нам «смелость и спокойствие, нужные, чтобы просто жить».
Это и означает столкновение с «сущностью жизни», открывающее нам то, что «варварство» всегда лежит под глянцевой поверхностью цивилизованности каждого человека.
Это терзающее напоминание – как о нашем происхождении, нашей временности, так и о неминуемом закате. И вероятно, именно поэтому «варварство», скрытое внутри нас, является такой угрозой цивилизации – ведь силы, что сокрыты в глубине нас, куда не проникает никакой разум и никакая культура, поистине, неукротимы.
Перевод Андрея Маклакова
Полный текст документа доступен по адресу:
Теги:
dutchak1 написал: