там сидели мы и плакали
когда вспоминали о Сионе…
Псалом 103
Статья «Почему я ушел из церкви», написанная мной в прошлом году, вызвала большой резонанс. Основное возмущение моих оппонентов выражалось вопросом: “Неужели было только плохое?!” Конечно, нет. Но смешивать одно с другим в одной статье я посчитал неуместным.
Как и в любом мире, в церкви есть свои подмиры. Есть мир Арканара, а есть мир, который исподволь корректирует его, дает жизнь и свет тому большому миру, и понимаешь, что если бы не было второго, “невидимого” мира — то ничего бы не было. При этом невидимый мир часто ненавидим теми, кто заправляет в мире видимом, церковно-корпоративном. Даже в одном человеке мы не найдем монолита мнений и характера — не всегда мы одни и те же, у любого в жизни есть “святые” моменты, у кого-то их больше, у кого-то меньше. Тем более, когда речь идет об обществе людей — как, среди прочего, определяется церковь в семинарском катехизисе.
Кто же является в церкви “не от мира сего”? Как выразить святость? Как рассказать о том, перед чем можно только молчать?
Сегодняшние новопришедшие в церковь православные люди похожи на староборядцев, амишей и баптистов одновременно. Тех, кто пытается наивно и непосредственно, прямо и буквально выполнить заветы Евангелия. Плюсы здесь в том, что они возвращают церковное общество к тому, с чего оно начиналось, возвращают на евангельскую землю. А минусы в том, что они же разрушают все, что “не есть вера” — а сюда входит очень много чего, а также вещи, которые стоят на границе веры и не веры. И вот такая вера «оглашенных» одновременно и очень сильна, и очень хрупка, и долго не проживет без поддержки. Хотя даже с самого начала церковное сообщество не было идеальным. Среди апостолов, например, был Иуда Искариот. Его не стало, но проблем не уменьшилось. И среди апостолов были разногласия (спор или почти ссора Петра и Павла).
Так что же такое святость? Легче всего сказать что святостью не является. Даю свое неполное определение: святость — это отсутствие самодурства. Это — полировка себя молитвами и постами. Это радость, никакого нарочитого измождения. Это способность погибнуть за веру...
В церкви я реально наблюдал и святых людей, и простых благочестивых подвижников. Без них у меня не было бы никаких нравственных ориентиров. В свое время я познакомился с людьми, которые открыли для меня неизведанные сферы духовного мира. Я познакомился с Аверинцевым, Каллистом Уэром, и все время боялся, что их книги будут отличаться от реальных авторов. Но нет, оказалось лучше. Однажды я беседовал с Аверинцевым, и было такое чувство, что я беседовал с духовным старцем. Когда я увидел епископа Каллиста Уэра, то долго не мог вспомнить — где я его видел, на кого он похож? Потом вспомнил — это был Санта-Клаус в облачении епископа. И у меня закралось подозрение, что кинопродюсеры рождественских фильмов брали образ с него: манеру говорить, интонации…
По-настоящему верующих людей выдает то, что в сложнейших ситуациях они пытаются радоваться. Улыбаться, даже если по лицу текут слезы. Я никогда не забуду реакцию моих православных друзей, когда у них умер ребенок. Я удивился отсутствию сцепленных зубов, злости, заламывания рук — была тихая (!) скорбь.
В жизни каждого человека складывается так: какой у тебя «ОВИР» - такой у тебя и мир. А мир в моё время был страшным — 1990-е годы, шахтерский край, расцвет бандитизма. Когда у меня только начинались дискотеки, половое созревание, выпивка и прочие компании, я попал в церковь и избежал всех дальнейших «прелестей» бурной молодости. Вместе с церковью было легче пережить, вот поэтому я и пошел дальше в семинарию. Церковь была для сельского хлопца самым светлым окном в тогдашней жизни. Что хорошего было? Была любовь и принятие окружающих людей. Они тоже приняли меня таким, каким я тогда был. Конечно, у моей благодатной, без сомнения, церковной жизни получилось слишком много побочных эффектов, и они, умноженные на собственные проблемы, усложнили мне дорогу в церкви. Но взрослая жизнь не началась бы никогда, не уйди я оттуда...
Конечно, если бы я сейчас начинал церковную жизнь — все было бы по-другому. Правда, внутренне для себя я вывел правило — раньше 30 лет приходить в церковь небезопасно. Но меня позвали. Не люди позвали, просто позвали и всё. Я не мог сопротивляться. Церковь привила мне привычку видеть мир по-доброму, привило мне веру в людей, какую-то наивность, которая часто помогала выживать. Из-за такой наивности я не попадал в страшные “мирские” переделки.
В церковной ограде я тоже пытался “не видеть” творящегося вокруг зла, и того зла, которое непосредственно творили со мной. Благодаря вере в людей я многое вытерпел, и слава Богу, что тогда не осознавал все издевательства, о которых писал в прошлых заметках, иначе бы, если бы осознал — сейчас бы писал совсем из других мест…
Надо сказать, что церковь не может все время жить в мирной жизни, ей как воздух нужны гонения. Когда внешние преследования прекращаются, а церковь, как кажется, должна бы наслаждатся миром, в этот момент роль мучителей берут на себя… сами представители церкви. Очень часто в самой церкви появляются святые, которые претерпевают от своих же «соотечественников по вере».
Вопрос в том, что иногда легче претерпеть физические страдания, и притом один раз, чем на протяжении нескольких лет терпеть выматывающие психологические издевательства. И те, кто стал святым в “мирное” время, – в каком-то смысле “святее” тех, кого расстреляли за веру в смутные времена…
И особенно в такие “мирные” времена церковь (как корпорация) пребывает в священно-фанатичной уверенности, что она вечна, и врата ада не одолеют ее. Но далеко не всегда наше понимание духовных заветов можно перенести на видимый физический мир. Есть масса примеров, когда в определенных местах планеты православная церковь исчезала с лица земли. Исчезло православие в Китае — коммунисты вроде бы и не гнобят, но регулярно "перекрывают кислород". Полностью была уничтожена православная церковь в Албании — страна маленькая, всех можно вырезать, а оставшиеся убегут. Таких случаев в истории церкви слишком много, и об этом нужно помнить, чтобы не стать очередным таким примером.
Но и при внешней угрозе, когда все ушлые дельцы бегут из церкви, остаются только смертники-камикадзе, кто готов идти до конца, и тогда все (и «свои родные» мучители, и мучимые) сплачиваются единым фронтом и пополняют ряды новомучеников.
Святыми становятся только те, кто ставит на кон душу и тело. До этого нужно созреть. В церкви эта высота, которую нужно взять, — всегда есть. И она задает уровень нравственной высоте “в миру”. В этом отношении очень показателен гимн Украины — “Душу й тіло ми положим за нашу свободу”. Вроде бы всего лишь песня, набор слов, но недавние события, связанные с расстрелом людей на столичном Майдане, показали, что даже здесь это работает, что уж говорить об исповедании Христовой веры.
А еще я часто вспоминаю, когда впервые зашел в алтарь. Тогда у меня еще не было никакого теологического образования, я не знал, что зашел в “святая святых”. Я просто душой почувствовал Присутствие Высшего. Меня это зарядило на полжизни. Я понял главное — Бог есть, и моим внутренним доказательством Его присутствия стали не аргументы Канта, а вот этот простой алтарь, бедной и убогой сельской церкви. Только этим кратким моментом своей жизни я долго жил. Как в любви с первого взгляда… Из этого сельского алтаря я увидел Свет, который освещает всех... Позже, когда читал поэзию Мандельштама, нашел адекватное выражение тех чувств:
Вот дароносица, как солнце золотое,
Повисла в воздухе — великолепный миг.
Здесь должен прозвучать лишь греческий язык:
Взят в руки целый мир, как яблоко простое.
Богослужения торжественный зенит,
Свет в круглой храмине под куполом в июле,
Чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули
О луговине той, где время не бежит.
И евхаристия, как вечный полдень, длится —
Все причащаются, играют и поют,
И на виду у всех божественный сосуд
Неисчерпаемым веселием струится...
Однако после литургии продолжается обычная жизнь. Мне было грустно, что святых в церкви я встречал в лице явных или тайных маргиналов. Но понял, что, несмотря на отсутствие гонений, в церкви можно сохраниться, уходя в лес или пустыню – не важно, будет ли это пустыня кажущегося безумства (юродивые) или пустыня географическая. Но без этого вряд ли возможна нормальная духовная жизнь – да, без внутренней тишины она невозможна. Митрополит Филарет Дроздов, святой из XIX века, вместе с пышными показными покоями имел чулан для сна, понимая, что если «всерьез» будет жить в роскошных покоях – ему конец.
Такой «чулан» есть и у меня – этот подмир дает жизнь моему церковному существованию без активной связи с церковной корпорацией, которая меня ломала. Прав я или нет, но чувство причастности к церкви во мне не ослабло. В конце концов, нигде нет совершенства, но в церкви люди живут особой верой в Христа и верят в лучшее, что есть в людях. Вера в Бога содержит во всех смыслах веру в людей.
Фото w-world.ru
Теги:
dutchak1 написал: