Ольга Седакова ("Покаяние" и "Левиафан". Интервью для "Гефтера").1
Так получилось, что почти одновременно на экраны вышли две совсем разные кинокартины – "Левиафан" Андрея Звягинцева и "Исход: Цари и боги" Ридли Скотта. Фильмы очень разные в тематике и форме, но их объединяет тема противостояния власть имеющим в процессе Богоискания. Также хорошо виден контраст взгляда на мир и проблемы, у Звягинцева это взгляд внутрь отношений, у Скотта - социальная борьба.
Важно понимать "Левиафан" как целое, он начинается и заканчивается с панорамных видов, в которых мы видим природу и остатки человеческой жизнедеятельности (прогнившие скелеты лодок, старые ржавые бочки). Есть одна отличительная деталь в конце фильма - скелет кита, покрытый снегом (тот же скелет мы видим в середине картины). Звягинцев подчёркивает бренность человеческих стремлений и показывает уязвимость "гиганта/Левиафана". Это послание надежды, и подобно книге Иова, эти планы напоминают, что большие вызовы, с которыми мы сталкиваемся, немного теряются на фоне всего мироздания и всей истории, за которыми стоит Бог. Нашей вере, как и героям киноленты, не хватает осознания перспективы происходящего, мы гиперболизируем власть настоящего момента и сдаёмся ему в распоряжение.
Вторая важная и многими незамеченная тема фильма - одиночество и отсутствие общения. Можно сказать - отсутствие молитвы. В фильме говорят о Боге, но никто не говорит с Богом, кроме краткого вопроса Николая: "За что, Господь?" Но только пред лицом бездны этот вопрос звучит. Не случайно в фильме много пьют водки, она вроде должна способствовать душевности отношений и обезболиванию одиночества. На протяжении фильма Лиля постоянно ищет общения и взаимопонимания. Очень показателен их разговор с Дмитрием: "Не надо. Никаких признаний", - говорит Дмитрий. "Потому что нет доказательств?" - спрашивает Лиля. Нет веры на уровне людей и, конечно, нет на уровне человека и Бога. Николай и Дмитрий не хотят слушать Лилю (хотя она пытается достучаться до обоих). Николай не хочет говорить о семейных проблемах, он ограничивается крепкими поцелуями и бурным сексом, а Дмитрия устраивает любовница без разговоров о Боге и совести, и без объяснений в любви, или что ещё может быть... Оба не хотят брать ответственность за ближнего (Николай за семью, а Дмитрий за Николая). Спор Николая и Лили, о том чьи друзья лучше, в итоге показывает, что все плохи, все предают (Дмитрий убегает, а Паша и Анжела, по сути, помогают сфабриковать обвинение в убийстве). Все предают, потому что всё, что мы видим – семья, дружба, вера, – всё построено на лицемерии. Кинокритик Ольга Седакова также выделила тему отношений, как ключевую проблему этого фильма. Лицемерие распространяется там, где нельзя говорить правду. Правду может помочь сказать только Бог, поэтому вопрос Лили вполне оправдан (размышления о правде мы ещё услышим, и можно будет понять происходящее ретроспективно). Точно также архиерей не хочет знать грехов мэра, он не хочет вникать в происходящее, храня свою "чистоту", своё пастырство (как же не спросить о здоровье, жене, детях), но не желая по-настоящему понять происходящее и по-настоящему повлиять на власть имущего. Очевидно, такого рода отношения всех устраивают. Впрочем, не устраивают Лилю, и она, подобно Вере из "Изгнания", в итоге поглощена "бездной" на фоне кита/Левиафана.
Фильм наполнен визуальными парадоксами совмещения святынь с далёкой от святости реальностью. Это заметно и в маленьких иконах соседствующих с наклейками обнажённых девиц у Степаныча в "Ниве", и в благословении архиерея на насилие в разговоре с мэром, на фоне картины "последней вечери", или втором их разговоре о силе и власти, заканчивающегося в кадре крупным планом статуи Христа в терновом венце. Эпопеей совмещения несовместимого является заключительная проповеди в храме, и мы видим по выражению лица, что местный священник отлично это понимает, а фраза мэра к сыну "Это наш Господь, Он всё видит" вбивает последний гвоздь в диссонанс.
Иронично, но свою мысль о происходящем в фильме, Звягинцев высказывает прямо, через заключительную проповедь. Если прислушаться к словам "Чтобы мы... говорили правду. Правда - это достояние Божье. Правда это то, что отражает действительность, не искажая её. Но обладать правдой может лишь тот, кто обладает истиной, а Истина - это Сам Христос", и далее к фразе о том, что поступающий как Христос, становится обладателем Правды, то становится ясным, что самый "уязвлённый" и "распинаемый" не за свои "грехи" в реальности киноповествования – это Николай (и его семья), и иронично он ближе всего к правде, описанной архиереем. Архиерей говорит, что христианин может различить "что есть добро и что есть зло...", и не случайно камера выделяет детей, поскольку единственные, кто ещё видит фальш (как Роман) - это дети. Не случайно в старой полуразрушенной церкви, куда забредет Николай и заметит там фреску с отсечённой головой Иоанна Крестителя, собираются дети. Это единственная "настоящая церковь" в фильме. Нам брошен вызов, и, да, мы знаем, что мэр негодяй, что архиерей его подговаривал к насилию и хотел построить храм любой ценой, но видим ли мы себя? Мы различаем "что есть добро, и что есть зло..."? На чьих костях строятся наши "скрепы"? Какова цена нашего "возрождения"?
"Церковь - это мы все..." – говорит архиерей, и важно услышать всю серьёзность этой фразы. Это значит, что мы разделяем как общую праведность, так и общий грех. Не случайно Звягинцев намекает на Pussy Riot прямо и косвенно, и не случайно вводит образ пострадавшего пророка Иоанна. Он говорит всем своим фильмом, что если мы все церковь - то мы должны "говорить правду", называть обман - обманом, насилие - насилием, блуд - блудом, а не прятать всё под большим "духовным возрождением" на костях. Или от нас и нашего "возрождения" останется большой скелет на берегу моря. Не забываем слов Степаныча: "Мало исторического зазора..." для "нынешних". А это очень важная фраза для понимания всей истории и для понимания её в контексте упоминаемого Иова. У Звягинцева нет Марвина Джона Химейера на бульдозере, потому что Николай - христоподобный мученик, и он побеждает лицемерную систему своей слабостью. Но победа и в руках зрителей, которые либо разглядят уродство Левиафана в фильме и воспротивятся лицемерию, либо станут со-распинателями, подобными "безобидным" Паше и Анжеле, которые как будто ни при чём.
У фильма Ридли Скотта тоже невесёлая судьба, он получил много негативных отзывов – как от представителей иудаизма и христианства, так и от атеистов. Возможно одна из причин в том, что Скотт всё же постоянно снимает один и тот же фильм о герое-одиночке, который борется с системой угнетения (Рипли из "Чужого", Рой из "Бегущего по лезвию", Максимус из "Гладиатора", Балиан из "Царства Небесного", Робин Гуд из "Робин Гуда" и т.д.). Неудивительно, что он решил снять праисторию всех "революций" о герое-одиночке, бросающем вызов империи.
Многие уже отметили, что образ Бога в фильме своеобразен. И дело тут не в том, что Он изображён в виде мальчика, а в том, как Он себя ведёт, и что говорит. Бог у Скотта показан военным главнокомандующим, который постоянно подначивает Моисея к насилию. Однако, несмотря на недостатки, есть и хорошая сторона кинокартины. Моисей пытается освободить свой народ, но это приводит только к ухудшению ситуации (подобно тому, что, собственно, и было написано в библейской книге Исход). Справедливая революция невозможна без сверхъестественного вмешательства. Почему? Потому что успешный лидер, подобно Рамзесу, попадает в искушение отождествиться со словами "Я - бог". Освобождение, и более того, формирование народа - это чудо. Эта часть повествования хорошо представлена, и немощь Моисея тут как никогда кстати, чтобы подчеркнуть роль настоящего лидера.
"Исход: Цари и боги" можно рассматривать с разных сторон и оценивать его исторические, библейские или психологические неточности, но этот фильм правдиво показывает роль освобождения. Это шаг веры, веры проявляющейся в действиях ( пытки освободиться через подготовку и воплощение восстания), но реализующейся только благодаря вмешательству Бога (сначала кары, затем море; прежде чем происходят оба вмешательства присутствует период неопределённости и сомнения). Скотт подчёркивает, что народу нужен Закон, а не бого-лидер Моисей, чтобы существовать как нация. Фильм десакрализует роль власти, показывает её как идола (Рамзес) и как слабого, но надеющегося человека (Моисей). В любом случае власть преподносится в смирении перед Богом, и это очень важно видеть (не случайно Бог "сопровождает" Моисея до конца).
Именно в смирении власти перед Богом фильм Скотта близок "Левиафану". Оба фильма дают похожий ответ (хотя на первый взгляд так не кажется) – о том, что победа над насилием и бесчестием начинается с признания своей несостоятельности, с поиска встречи с ближним и Богом, с осознания своей зависимости от Него. Кто не делает этого шага, остаётся в "теле" Левиафана и гибнет вместе с ним (как армия египтян, последовавшая за обожествившим себя фараоном). Оба фильма являют образы моря и трупов, и это не случайно (есть стихии побольше "тех", которые нас угнетают). Нет, ни Звягинцев ни Скотт не призывают нас быть пассивными жертвами достойными сожаления, они призывают нас сделать шаг веры – выйти из среды "идолопоклонников", служащих власти (государственной или религиозной), сделавших её богом. Это был бы путь смиренного фатализма, добровольное отбрасывание ответственности за свою жизнь. Потому что в итоге от власти останутся только кости, "исторический зазор" покажет её суть на фоне масштаба Бога. Но нам нужно идти в неизвестность, потому что Бог призывает, и пускай "власти" боятся последствий своей узурпации, возможно их "время" короче, чем может показаться, и они тоже скоро попадут на прицел в импровизированном "тире".
--------------------------------------------------------
1 Ольга Седакова, "Покаяние" и "Левиафан". Интервью для "Гефтера": Своекорыстие времени или «полнота времен»? (26.01.2015.), https://gefter.ru/archive/14108
Теги:
dutchak1 написал: