Проблемы истории Православной Церкви конца ХІХ — начала ХХ вв. в работах современных украинских исследователей

 

За минувшие два десятилетия история Церкви обогатилась огромным количеством статей и монографий, введших в научный оборот многочисленные источники и проливших свет на многие ранее не известные проблемы. Однако бурный рост интереса к историко-церковным исследованиям вскрыл и множество глубоких проблем, о которых в своей статье повествует один из постоянных авторов портала «Религия в Украине» кандидат исторических наук Сергей Савченко.

  

О базисе, надстройке и «жадных попах»

Православная Российская Церковь на рубеже ХІХ-ХХ в. — одна из самых интересных исследовательских тем. В значительной мере это обусловлено переходным характером периода, когда Церковь оказалась в новой исторической ситуации: стеснительный для нее союз с государством доживал последние годы, иерархия и рядовые священники все более осознавали ненормальность и неканоничность построенной Петром І синодальной системы, при которой отсутствовали начала церковной соборности, духовенство выполняло полицейские функции, а прихожане, по словам Сергея Фирсова, «в большинстве своем участвовали в жизни прихода лишь молясь на богослужениях и заказывая требы». [26, с. 136]

Кроме того, Церковь столкнулась с новой для себя проблемой: стремительным распространением народных сект в форме различных версий штундизма и пашковщины, мессианских движений (малеванщина, шалапутство, иоаннитство). Решить новую проблему с помощью традиционных средств (полиции, суда, ссылок, заключений в монастырь и т.п.) было уже невозможно: физические преследования вселяли в сектантов еще больше уверенности в истинности своих убеждений. Как следствие, рождается внутренняя церковная миссия, вступившая с сектантами в культурный и интеллектуально-богословский диалог.

Наконец, после 1905 г. православие превращается из «господствующего вероисповедания» в одно из многих, с тем только отличием, что государство, не вмешиваясь во внутреннюю жизнь сектантов, не считало нужным отказываться от регулирования внутренней жизни Православной Церкви. [26, с. 132] Православным священникам оставалось только завидовать католикам, армянам, лютеранам, старообрядцам и даже ламаистам. [31, с. 347]

Не удивительно, что история Церкви рубежа ХІХ-ХХ вв. стала предметом научного интереса современных украинских историков после 1991 г., чему способствовало и обилие исторических источников по данной теме. Однако спустя некоторое время стали все более очевидными те проблемы, которые на волне эйфории начала 90-х гг. не замечались.

Прежде всего, отсутствовала научная традиция, которую можно сформировать только путем преемственности академических школ. Как оказалось, лучше всего в области церковной истории подготовлены преподаватели научного атеизма, что не могло не отразиться на качестве научной работы. Коррективы их идеологических установок, однако, не привели к изменению стиля и стереотипов научного мышления. Молодое поколение ученых слишком зависимо от методологии, концептуальных построений, терминологии своих учителей. К примеру, во многих публикациях доминирует враждебное описание Церкви, и в то же время, весьма заметно лояльное отношение к сектантским движениям, особенно радикально антицерковным. При чем, иногда это происходит почти на подсознательном, неартикулируемом уровне.

История Церкви вместо истории партии

В первую очередь нужно отметить проблему с пониманием специфики предмета церковно-исторического исследования. Она, конечно же, возникла не сейчас. Еще Владимир Лосский сетовал на то, что современные ему историки рассматривают историю Церкви «без учета ее религиозной природы»: «Для такого “историка Церкви“ религиозный фактор исчезает, так как его заменяют другие факторы: игра политических или социальных интересов, роль этнических или культурных условий, которые принимаются за решающие силы, определяющие жизнь Церкви». [17, с. 20] О нежелании историков понимать религиозные мотивые поведения людей в прошлом писал в свое время Аарон Гуревич и другие ученые. [9, с. 22]

Похоже, сегодня ситуация нисколько не изменилась. Церковь, ересь, секта изучается таким же образом, как история профсоюзов, политических партий или госучреждений. В частности, перед Церковью нередко ставят политические задачи, несовместимые с ее функциями, например, «пробудить» национальное самосознание народа, отразить «украинскую идентичность» или защитить социальные права крестьян. [14, с. 335; 20, с. 87] Эффективность деятельности Церкви оценивается именно по этим критериям.

К примеру, одни авторы обвиняют Православную Церковь (далее — ПЦ) в том, что она «не обеспокоена строительством украинского государства, не проповедует веру в украинскую государственность и независимость украинского народа». [22, с. 352, 357] Другие возмущены тем, что в имперских духовных семинариях учебные курсы читались «исключительно на русском языке», а приходские пастыри вместо проповеди украинской национальной идеи стремились денационализировать свою паству, «поглощаясь собственным догматизмом». [29, с. 85, 88] Нередко можно услышать упреки в том, что Православная Церковь занималась русификацией Правобережной Украины в ХVІІІ — начале ХХ в. [23, с. 71-76] Очевидно, вместо строительства украинского государства и объединения всех «здравых сил вокруг его укрепления». [23]

Понятно, что указанные задачи Церкви не свойственны, никогда перед ней не стояли, однако это дает повод возмущаться «реакционностью», «непатриотизмом» и «жадностью» священников. Последнее качество особо привлекает внимание историков-моралистов: «Духовная власть традиционно поощряла обращения, а приходские священники были в этом заинтересованы по причине увеличения своих доходов». [15, с. 132] Религиозные побуждения православной миссии даже не рассматриваются, все сводится к желанию угнетать или набивать деньгами свой кошелек.

Слишком часто в научных публикациях можно встретить фразы в духе разоблачительных газетных публикаций 60-х гг. ХХ в.: «Духовенство часто находило повод ограбить крестьян», оно «все чаще выступало в роли эксплуататора», священники все время пытаются обобрать своих прихожан, «жить за их счет». [27, с. 24-28] Многие даже не подозревают, что «жить за счет прихожан» — это не нахлебничество, а каноническая норма иерейского служения (сравни: 1 Кор.9, 13-14).

«Погоня за каждой копейкой, общеизвестная жадность значительно препятствовали нормальным отношениям между духовными пастырями и их прихожанами». [4, с. 88] Историки гневно осуждают как практику плат за требы («эксплуатация»), так финансирование Церкви государством («казенщина»). По тону таких публикаций создается впечатление, что уровень жадности среди духовенства значительно превышал «среднестатистические» отметки. Жадность подается как родовой признак православного священника, хотя то, что приходские пастыри в большинстве своем вели полуголодное существование — ни для кого не секрет. Чрезвычайно бедственное положение сельских священников постоянно обсуждалось на епархиальных собраниях. [7, с. 381-415] Однако образ дореволюционного священника в сознании многих авторов сформирован карикатурами в советских агитпроповских изданиях, и с этим уже ничего не поделаешь.

Народнические комплексы не позволяют историкам перенести груз ответственности на идеализированное ими крестьянство: плата за требы действительно ложилась «тяжелым бременем» на плечи крестьян, или они субъективно воспринимали эту плату как «бремя», не желая платить за вещи, не имеющие практического значения?

К примеру, пытаясь распространять копеечные религиозные издания среди крестьян Екатеринославской епархии, миссионеры сталкивались с тем, что независимо от материального положения, они отказывались их покупать, хотя охотно принимали в подарок. Отсюда следовал практический совет опытного миссионера начинающим: «Приобретая [издания] на церковные суммы, мы должны раздавать их щедрою рукою, бесплатно. Непременно бесплатно. Крестьянин после отблагодарит вас чем-нибудь, но книжки покупать не очень-то любит». [12, с. 139] Намерения священников Рязанской епархии организовать «кружечный сбор» в размере полкопейки в пользу самых бедных священников и их семей прихожане восприняли как непомерную «тягость», в результате чего от этой идеи пришлось отказаться. [11, с. 782-783] В Мариупольском уезде прихожане сельских приходов бойкотировали сбор средств на расширение духовного училища, не понимая необходимости образования для священника. [30, с. 462] Подобных примеров великое множество.

В историко-церковных исследованиях продолжает преобладать теория «социально-экономических закономерностей», выступающая в роли универсальной объясняющей модели: «Штундизм отразил противоречия рыночных отношений». [5, с. 103, 106] «Социально-политические причины возникновения штундизма состояли в противоречиях капиталистического развития, прежде всего, разорении крестьян». [28, с. 242] Создается впечатление, что у разоренного крестьянина не было другого способа решения экономических проблем как вступление в штунду.

«Социальные закономерности» — аналог естественных законов, придуманный историками позитивистской эры для того, чтобы убедить сообщество и самих себя в научности своих изысканий. Отстаивая принцип экономического детерминизма, историки, тем не менее, не способны объяснить реальную связь, скажем, между увеличением производства промышленной продукции и решением малограмотного хуторского крестьянина, что «иконы — это идолы». [6, с.429; 10] Остается также непонятным, почему на одних эти «закономерности» действуют, а на других — нет. Личностная религиозная мотивация, культурная и ментальная обусловленность поведения человека в социуме, как правило, в расчет не принимаются.

Принято считать, что сектантство более прогрессивно, чем Церковь, поскольку секта отражает «капиталистический базис», а Церковь — «феодальный». «Рационалистическое сектантство являлось религиозной формой оппозиционного общественного движения народных масс, базой которого был стихийный социальный протест крестьянства против феодальной или полуфеодальной эксплуатации, за духовное и социальное раскрепощение». [25, с. 136] Как видим, сформулированные еще Николаем Никольским и Александром Клибановым принципы анализа с помощью «базисно-надстроечной» схемы, продолжают определять способ постановки проблем в работах современных историков. [13, с. 5]

«Вольнодумцы» и «ренегаты»

В украинской историографии можна легко найти вещи гораздо менее мотивированные, чем теория закономерностей. Имеем в виду реликты антиклерикализма, проявляющихся в том, что Клиффорд Гирц называет «тоном сельского атеиста». [8, с. 142] Примечательно, что он применяется именно в тех случаях, когда речь идет о православии. В сюжетах о штундистах, шалапутах, баптистах, скопцах, меннонитах тональность высказываний, как правило, резко смягчается.

Зависимость от советского религиеведения просматривается на уровне терминологии: если крестьянин становится сектантом — он «вольнодумец» со всеми возможными положительными коннотациями. [5, с. 190] Если же он возвращается в Церковь, его именуют «ренегатом». [16, с. 317] «Духовное» сектанство, ориентированное на «внутреннюю веру», противопоставляется «казенщине официальной церкви». Факт перехода крестьян в штунду объясняется тем, что их не «удовлетворяли догматы» Православной Церкви, поэтому они «повышали требования к церковному вероучению». [5, с. 190] Или же тем, что «в новых социальных условиях официальные церкви не могли удовлетворить возросшие духовные потребности своих прихожан». [3, с. 10] При этом все «рационалистические» секты второй половины ХІХ — начала ХХ в. без разбору именуются «протестантскими», хотя данное определение никак не выводится из анализа их вероучения, догматики, богословия, религиозной практики.

Принято считать, что свободно мыслить можно только будучи «протестантом», а придерживаться православного учения можно лишь благодаря полицейскому надзору, конформизму, в лучшем случае — культурной инерции. Духовный рост человека определяется уровнем его антицерковности. «Развращенное» духовенство противопоставляется «прогрессивно мыслящей» неверующей интеллигенции. А некоторые авторы по привычке продолжают возмущаться «реакционностью» царской власти, которая будто бы «жестоко преследовала носителей нерелигиозного мировоззрения». [27, с. 26]

Привлекает внимание то, что миссионерская деятельность Церкви трактуется почти исключительно как комплекс репрессивных мероприятий правительства и Синода против «прогрессивных вольнодумцев». В лучшем случае, авторы текстов о «православной миссии» констативно излагают историю законодательства по сектантским вопросам, описывают официальное учреждение миссионерских братств, присовокупляя к этому факты истязаний сектантов. [18, с. 66-70; 19]

Многие исследователи убеждены, что «фанатики»-миссионеры были озабочены лишь тем, как бы написать побольше доносов в полицию. А некоторые доходят до исторических открытий. Оказывается, политический режим Российской империи в начале ХХ в. был «тоталитарным», поскольку он противостоял протестантизму, который базировался «на идеях религиозной свободы, ненасилия и принципиальной моральной оценки общественных реалий». [19] Сектантство квалифицируется как прогрессивное явление только потому, что до 1905 г. оно было преследуемым. «К сожалению, репрессии, инициированные Православной Церковью, помешали развитию и процветанию народных версий модернизации [шалапутов и штундистов — С.С.]», — с прискорбием пишет один автор. [32] Правда, осталось непонятным, как учение шалатупов о сибирском крестьянине Порфирии Катасонова как «последнем воплощении Христа» могло бы помочь обществу модернизироваться?

В конфликте Церкви и сектантских движений, даже самых примитивных и изуверских, историки почти всегда на стороне последних, поскольку те были гонимы. Статус «гонимых» способен в глазам исследователей оправдать очень странные учения и практики, в том числе кастрацию и «свальный грех». Однако никакие заслуги Церкви перед обществом не берутся во внимание уже по той причине, что Церковь была «официальной», «имперской», значит работала как «орудие угнетения». К примеру, принято полагать, что православные священники не способны быть экспертами по религиозным вопросам только потому, что они были православными. [21, с. 41-49] Церковь ХІХ в. в глазах большинства авторов чаще всего ассоциируется со Святейшим Синодом, духовными консисториями и К. Победоносцевым, и крайне редко (почти никогда!) — с Серафимом Саровским, Феофаном Затворником или Оптинскими старцами.

Религиозное явление часто оценивается по политическому критерию: каким образом сущестование и функционирование той или иной секты способствовало развитию демократии, плюрализма и свободы слова в Российской империи. Другим аспектам: религиозным, богословским и культурным — внимание практически не уделяется. Политика поздней Российской империи по отношению к сектантам излагается в тоне обличения и благородного негодования: Церковь и правительство были «нетерпимы», видели в сектантах (в частности, баптистах и адвентистах) «внутреннего врага», «что исключало всякую возможность толерантной конфессиональной обстановки внутри подобного государства». [2, с. 49] Церковь ХІХ века обличается в реакционности, нетолерантности, консерватизме, этатизме и догматизме. Иными словами, ее обвиняют в том, что она не была светской правозащитной организацией и что догматическое богословие интересовало ее больше, чем права человека.

 При этом авторы, интерпретирующие историю российского сектантства в ХІХ в. как отечественную протестантскую реформацию, как-то забывают о том, что «классическая» европейская Реформация вряд ли способна выступить примером конфессиональной толерантности, религиозного свободомыслия и невмешательства государства в религиозную сферу.

И наконец нельзя не сказать несколько слов о методологии исследования источников по истории Церкви второй половины ХІХ — начала ХХ вв.

В большинстве публикаций вообще трудно увидеть применение какой-либо сознательной методологии: чаще всего используется метод цитирования и пересказывания. При этом, за редкими исключениями, историк ставит перед источниками вопросы, делающие излишним напряженный поиск ответов, довольствуясь непосредственными и очевидными сообщениями. Следствием такой методики является игнорирование способности текста предоставлять не только эксплицитную, но и «скрытую», структурную информацию, «спрятанную» в ментально обусловленных культурно-семиотических «кодах». Эти «коды» просто не прочитываются сквозь призму учения о «базисе и надстройке», которому многие все еще сознательно или неосознанно следуют. Поэтому историко-церковные исследования обычно проблематизируются приблизительно так: «Духовенство о...», «Взгляды духовенства на...», «Роль Церкви в...» и т.п. Указанный способ проблематизации, приемлемый для студенческой дипломной работы, недостаточен для современного историка Церкви, поскольку в его рамках можно лишь имитировать теоретические выводы. Что и делается с помощью риторических ссылок на «историософское осмысление», «системный анализ» или путем нагромождения патетики о народных страданиях. [24]

Кризис методологии?

«Едва ли не главной отличительной чертой современной историче­ской науки стал отказ от марксистско-ленинской методологии. На ее смену при­шла православная интерпретация истории церкви», — полагает из­вестный рос­сийский исследователь истории Церкви Михаил Бабкин. [1, с. 8] Эту характе­ристику, может быть вполне справедливую для России, вряд ли возможно ав­томатически приложить к украинской ситуации. Православная церковная историография у нас так и не по­явилась, а отказ от советской версии марксизма произо­шел во многих случаях декларативно.

Самым очевидным недостатком публикаций о Церкви рубежа ХІХ-ХХ вв. является отсутствие внимания к религии как таковой, недостаток опыта обращения с церковной, богословской терминологией, секуляризация, политизация и модернизация предмета исследования, псевдотеоретизирование, злоупотребление иллюстративными методами работы, умение видеть и ставить проблемы преимущественно в свете советско-марксистской научной парадигмы.

Методологически и стилистически работы о Церкви синодального периода представляют собой смесь антиклерикализма, базисно-надстроечной модели мышления, морализаторства, веры в «социально-экономические закономерности», украинофильства и народничества. Еще не все привыкли писать о Церкви без ноток враждебности и сентенций по поводу православного «догматизма» и «жадности попов». Миссионерский отчет, сектантские «псальмы» и стихи, протокол богословских собеседований, дневник священника или теологический трактат не всегда воспринимается как текст, за которым стоит мир религии и веры. В источниках по-прежнему находят лишь «проявления социальной борьбы», «национальную идею», «рост национального самосознания» или «социально-экономические противоречия».

Привлекает внимание и проблемно-тематическая ограниченность церковно-исторических исследований. В абсолютном большинстве случаев усилия направлены на эмпирическое описание церковных институтов, отношений Церкви и государства, экономической жизни монастырей и сектантских сообществ, организационно-правовых аспектов «внутренней» миссии (правда, это квалифицируется как «преследование инакомыслящих»).

Однако до сих пор нет работы о богословских и культурных взаимоотношениях между Церковью и многочисленными сектами украинских губерний ХІХ — начала ХХ в., нет социальной истории приходского православия, нет истории «внутренней» православной миссии в Украине даже на фактографическом уровне. О таких темах как мистический опыт, религиозное обращение, эсхатология, монашество и аскетика, храмовые суеверия и приходские мифологии, сельский приход как микросоциум, блаженные, юродивые, бесноватые, нищенствующие как институции приходской жизни и др. — вообще не стоит говорить. По той простой причине, что их изучение невозможно с помощью исследовательского инструментария, полученного в наследство от научного атеизма.

Об авторе

Савченко Сергей Владимирович, кандидат исторических наук, доцент Национальной Металлургической академии Украины (Днепропетровск).

 

Список источников и литературы 

  1. Бабкин М. Духовенство Русской Православной Церкви и свержение монархии (начало ХХ в — конец 1917 г.) / Бабкин М. − М., 2007.
  2. Безносова О. Конфессиональная политика Российской империи в отношении про­тестантов в 1903 — 1917 гг. / Безносова О. // Вестник Тверского государ­ственного университета. − 2009. − № 12.
  3. Безносова О.ПізнєпротестантськесектанствопівдняУкраїни (1850 — 1905) / Без­носова О. Автореф…дис. канд. іст. наук. − Дніпропетровськ, 1998.
  4. Безносова О. Стан Православної Церкви у сер. ХІХ — на поч. ХХ століття як основ­ний фактор виникненнянароднихреформаційнихрухів (на прикладіКате­ринославскоїепархії) / Безносова О. // Вісник ДНУ.Історія та археологія. − Дніпропетровськ, 2007. − № 15.
  5. Буланова Н.ІсторіяхристиянськихконфесійКатеринославщиниостанньоїчверті ХVІІІ — початку ХХ ст. / Буланова Н. − Дніпропетровськ, 2007.
  6. Вероучение сектантов Екатеринославской епархии и его опровержение // Екатери­нославские епархиальные ведомости (ЕЕВ). − 1889. − № 15.
  7. Второе пастырское собрание в г. Екатеринославе // Екатеринославские епархиаль­ные ведомости. − 1912. − № 8.
  8. Гирц К. Интерпретация культур / Гирц К. − М., 2004.
  9. Гуревич А. Исторический синтез и Школа «Анналов» / Гуревич А. − М., 1993.

10.  Дунаенко Ф. До конца претерпевший [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://www.stunda.org/index.html

11.  Журналы Епархиального съезда 1894 г. по общеепархиальным делам // Рязан­ские епархиальные ведомости. − 1894. − № 20.

12.  И.П. О миссионерах // ЕЕВ. − 1911. − № 5.

13.  Клибанов А.И. История религиозного сектантства в России (60-е гг. ХІХ века — 1917 г.) / Клибанов А.И. − М., 1965.

14.  Ковальчук Т.Взаємодіясвітської та церковноївлад вРосійськійімперїпоч. ХХ ст. / Ковальчук Т. // ПроблемиісторіїУкраїни ХІХ — ХХ ст. − К., 2008. − Вип. 14.

15.  Лиман І.Місіонерськадіяльністьправославної церкви в контекстіімперськоїполітикизалюдненняпівденноїУкраїни / Лиман І. // НаддніпрянськаУкраїна. − Дніпропетровськ, 2006. − Вип. 4.

16.  Лиман І.Російськаправославнацерква на півдніУкраїни ост. чверті ХVІІІ — сер. ХІХ ст. / Лиман І. − Запоріжжя, 2004.

17.  Лосский В.Н. Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Догматиче­ское богословие / Лосский В.Н. − К., 2004.

18.  Меша В.Православнамісія в Україні: протистояння сектам східнохристиянсь­когокоріння (1875 — 1900) / Меща В. // Науковіпраці. − Видання ЧДУ ім. Петра Могили. − Миколаїв, 2008. − Т. 83. − Вип. 70.

19.  Меша В.Розвиток протестантизму в Україні і ставлення до ньогоофіційноївлади і православної церкви (ІІ пол. ХІХ ст.) [Электронный ресурс]. — Режим до­ступа: https://www.nbuv.gov.ua/e-journals/Vsunud/2009-4E/09mvgipc.htm

20.  Надтока Г.Міжконфесійнівідносини в Україні початку ХХ ст. / Надтока Г. // Українськийісторичний журнал. − 1998. − № 5.

21.  Опря І.Утискиадептівпізньопротестантскихконфесій у Правобережный Українінаприкінці ХІХ — на початку ХХ ст. / Опря І. // Українськийісторичний журнал. − 2011. − № 2.

22.  Пашук А. Українськацерква та незалежністьУкраїни / Пашук А. − Львів, 2003.

23.  Поліщук Ю.М. Етноконфесійнаполітикаросійського царизму в ПравобережнійУкраїні (кінець ХVІІІ — початок ХХ ст.) / Поліщук Ю. // Науковіпраціісторич­ного факультету ЗДУ. − Запоріжжя, 2008. − Вип. 24.

24.  Савченко С. Особенное украинское православие: к проблеме историографического мифотворчества / Савченко С. [Электронный ресурс]

25.  Світленко С.І.Соціально-революційненародництво і релігійне сектантство півдняУкраїни у 1870-1880-х роках / Світленко С.І. // ПівденнаУкраїна ХVІІІ–ХІХ ст. — Вип. 2. — Запоріжжя, 1996.

26.  Фирсов С. Церковь накануне перемен (кон. 1890-х — 1918 гг.) / Фирсов С. − М., 2002.

27.  Хитровська Ю.Еволюціявідносинукраїнськоїінтелігенції та православної церкви (ХІХ — початку ХХ ст.) / Хитровська Ю. // Наукові записки НАУКМА. − Т. 78. − Історичні науки. − К., 2008.

28.  Хроненко І.Виникнення і розповсюдження штундизму як релігійноговчення в Україні (друга половина ХІХстоліття) / Хроненко І. // Труди Київськоїдуховноїакадемії. − К., 2008. − № 8.

29.  Шугальова І.М.Імперськаасиміляція і національнатрадиція в православному сере­довищіУкраїни ХІХ — початку ХХ ст. / Шугальова І. // Науковіпраціісто­ричного факультету Запорізького державного університету. − Запоріжжя, 2006. − Вип. 20.

30.  Щеголев К. Помогите разобраться / Щеголев К. // ЕЕВ. − 1908. − № 13.

31.  Яковенко И. Что же делать дальше? / Яковенко И. // ЕЕВ. − 1912. − № 8.

32.  Zhuk S. Russia’s Lost Reformation. Peasants, Millennialism, and Radical Sects in South­ern Russia and Ukraine, 1830-1917. − Washington, WWC Press, 2004.

Теги: