Но осужденный Римом человек не имел права в пределах римской Империи основать легитимную фракцию, секту, философскую школу или религию. Христиане принципиально отказывались от участия в культе императора и в этом они ссылались на иудеев. Все бы ничего, но римляне знали одну «пугающую» подробность: Иудеи отказываются называть императора такими титулами, как κύριος / dominus [Господь], θεός / deus [Бог], σωτήρ [Спаситель], εὐεργέτης [Благодетель], λυτρωτής [Избавитель], σεβαστός / augustus [Священный]. Но иудеи так не называли вообще никого, кроме Единого Невидимого Бога. Христиане же так именовали как раз «того самого» Иисуса из Назарета, которого Рим казнил как политического преступника. Т.е. человек Нерон или Домициан – не Бог, а вот Иисус из Назарета – Бог. Эту христианскую логику империя понять не могла. «Кесарь Август носил титулы: божественный, сын бога, бог, бог от бога, господь, освободитель и спаситель мира. И когда эти титулы приписывали казненному иудею, это звучало либо как издевательство, либо как демонстративная государственная измена»[2]. Если бы христианство атрибутировало все эти титулы исключительно Незримому Духу, то проблем бы не возникло. Но христиане стали так чествовать человека, и римский император задался вопросом: «Почему нищего бродягу из Галилеи можно так называть, а меня, правящего такой огромной империей – нельзя? Я в их глазах ниже и хуже Этого бродяги?».

*  *  *

Однако, говоря о религиозной принципиальности Христиан, невозможно не отметить и религиозную гибкость, присущую нашей религии с самого ее основания. Принципиальность касалась жертвоприношений другим «богам», включая императора (а так же всецелый запрет на кровавые жертвы в принципе – это действительно было новизной Христианства: не нужны больше кровавые жертвы, потому что всех Искупила смерть Христа, от нас теперь требуется только принять это Искупление, войти, так сказать, в среду искупленных). При этом тут же проявлялась и поразительная гибкость: Христиане твердо отказались принимать и почитать «богов» язычества под их собственным именем. Ни Марс, ни Юпитер, ни Гелиос (он же Солнце Непобедимое), ни кто-либо иной не мог претендовать на то, чтобы войти в некий «пантеон» христиан и быть почтенным под собственным своим именем. Но они мигом превратились в …символов Христа! Вот почему христиане не смущались, что император Константин прямо в год I Вселенского Собора (325 год) вычеканил (ради нужд Собора – пришлось ввести в оборот какое-то количество новых момент) деньги с изображением Непобедимого Солнца. Христиане тут же взяли этот образ, наименовав его «Эммануилом». Сравните изображения Солнца и самые ранние изображения Эммануила: Один и тот же безбородый кучерявый юноша (лет 13-15) с лучевидным нимбом. А если вспомнить, что в римских катакомбах еще в годы гонений Христиане «шифровали» изображения Христа то в виде Аполлона, то в виде пастушка Гермеса, то мы просто перестанем удивляться такой гибкости.

Если мы перейдем из Средиземноморья в Персию, а потом дальше – в Индию и Китай, то и там мы встретим раннехристианских миссионеров, которые «адаптировали» образы буддийской и ведической мифологии к «событию Христа» (по Ясперсу). И Бодиса́тва превратился в Иоасафа – царевича индийского, а ожидаемый буддистами Майтрея превратился в благовествуемого миссионерами Мессию.

Что стало теологическим основанием для такой гибкости? – Павлова теология «космического тела Воскресшего». В посланиях апостола много раз говорится, что исторический «Иисус во плоти» переступил границу временно-пространственной ограниченности в Воскресении Своем. Отец «все покорил под ноги Сына, и поставил Его выше всего, главою Церкви, которая есть Тело Его, полнота Наполняющего все во всем» (Еф 1:22-23). Если Церковь – это полнота, то она не может полностью вычеркнуть многочисленные народы. А привести их к Мессии можно только опираясь на их внутреннюю традицию. К тому же мы верим, что именно Логос (воплощенный в Мессии) является главной движущей силой всего исторического процесса, а потому Иустин Философ мог без всякого стеснения говорить, что Логосу причастны все народы земли и все, что у этих народов есть хорошее и правильное – оно от Логоса. А значит не надо говорить язычникам, что у них все плохо (если б было совсем все плохо, то и они бы не могли существовать, ведь зло не творит, а разрушает). Мы должны лишь сказать им, что в их религии что-то привнесено от лукавого и блужданий ума людского, и помочь им очиститься от привнесений и войти в универсальное Тело Нового Человека – Христа.

* * *

Но не христиане первыми стали искать «следы Единого» в языческих религиях. Именно иудеи в Плену нашли для себя точку опоры в вавилонской, а затем и в персидской культуре. Ахура-Мазда фактически стал «эквивалентом» Яхве. Именно у иудейской религии в эпоху Второго Храма был мощный миссионерский импульс: Множество язычников из самых разных народов и племен становились прозелитами религии Израиля. И, кстати, такой «просвещенный иудаизм» с миссионерским прицелом у язычников был таким же презираемым и гонимым явлением, как и Христианство впоследствии. Ученые (настоящие, а не баснотворцы) давно уже отметили тот факт, что антисемитизм родился в Средиземноморье задолго до появления Христианства. Этому вопросу посвящен мой краткий очерк «Виновно ли христианство в антисемитизме?». И причиной тому не только интеллектуальная изворотливость евреев, но и их религиозная гибкость. Нанятый учить детей богатого вельможи счету и логике еврей делал своих учеников прозелитами Торы. Так что все, что историки описывают как «уникальную черту Христианства», на самом деле еще один артефакт иудейского генезиса Христианства.

Еще в годы Вавилонского Плена и гегемонии персов слово «иудей» перестает быть этнонимом и становится символом адепта монотеистической религии согласно Торе Моисея. В книги Эсфир мы встречаем четкое и ясное указание на то, что инородцы, приняв иудаизм, становятся иудеями: «И многие из народов страны сделались Иудеями, потому что напал на них страх пред Иудеями» (Есф 8:17)[3]. В I в. н.э. по всему миру уже было много «полноправных» израильтян из числа прозелитов, принявших обрезание (Достаточно вспомнить хотя бы Елену Адиабенскую и ее сына. О Елене упоминает Талмуд, что она приняла обет назорейства[4]. Ее сын – царь Изат принял обрезание (Флавий Древности, XX: 2.4-5)). Более того! Женой (конкубиной) Нерона была иудейская прозелитка Поппея Сабина (Иосиф Флавий. ИД. XX: 195). Римлянка «Бетурия Паулина умерла в 86 лет, приняв в возрасте 70 лет иудаизм под новым именем (Сара), и заслужив столь глубокое уважение, что две городские общины дали ей почетный титул "матери синагоги"»[5]. Вообще на римских иудейских катакомбных кладбищах I в. н.э. покоятся многие «благочестиво следовавшие Закону» лица с греческими или римскими именами. Что говорит о высоком уровне прозелитизма иудейской религии в ту эпоху. Так же точно среди имен строителей синагог в диаспоре II-III вв. часто встречаются греческие и римские имена[6]. Это еще раз говорит о большом количестве прозелитов. Мишна комментирует Ис 44:5: "и назовется именем Израиля – это истинные прозелиты" (Авот р.Натан I, 36).

Книга Деяний Апостольских описывает прибытие на праздник иудейской Пятидесятницы в Иерусалим множества паломников из разных стран, «говоривших на разных языках» и обозначенных как «боящиеся Бога» (т.е. прозелиты из язычников)[7]. Значит, прозелитов из языческих народов было не мало. «В 1976 г. была открыта посвятительная надпись из синагоги в Афродисии (Малая Азия), датируемая прибл. началом III в. по Р.Х. (см. Jews and God-Fearers at Aphrodisias. Cambr., 1987, publ. by J. Reynolds and R. Tannenbaum). В списке дарителей перечисляются иудейские имена, но затем следуют т.н. Θεοσεβεῖς, среди которых упоминаются только греко-римские имена. Таким образом, "сочувствующие" составляли особую категорию сторонников иудейской религии и воспринимались как таковые с позиции настоящих иудеев»[8]. Исследования современных историков показывают, что иудейство и христианство вступили в конфронтацию именно как две соперничающие религии с ярко выраженным миссионерским стимулом. Соперничество это приводило к тому, что нередко именно по доносу иудеев языческие власти предавали пыткам христиан. До разгрома Иерусалима при Адриане в 137 г. две силы, вышедшие из Израиля, боролись за роль «вселенского миссионера»: Христианство и зарождающийся раввинистический иудаизм[9]. Причем обе силы на самом деле мыслили себя как одна и та же религия, а друг друга считали «отступниками». И действительно, если говорить строго, то различий между мессианским иудаизмом (= Христианством) и зарождающимся раввинистическим иудаизмом было не больше, чем между современными православными, католиками и армянами или коптами-христианами. К примеру, иудаизм евреев александрийской диаспоры сильно отличался от иудаизма евреев Палестины. Они даже ненавидели друг друга: просвещенные и цивилизованные евреи Александрии считали своих иерусалимских соплеменников «мракобесами и ретроградами», а иерусалимская религиозная аристократия считала египетскую диаспору чуть ли ни язычниками. Разногласия проходили не только по вопросам более «тонким» (как относиться к языческой культуре и философии и можно ли под требования эллинистической культуры «прогибать» еврейскую Тору?), но и в плоскости «грубой практики»: как соблюдать субботу и особенно кашрут (т.е. питаться только «чистой» пищей)? Как относиться к иноверцам? Допустимо ли принимать у них угощение? Как быть, к примеру, еврею, который нанят в качестве грамматика в дом знатного римлянина или александрийца с целью обучения его детей иностранным языкам? Он живет в доме язычника, получает от него содержание. Ну, насчет субботы он как-нибудь договорится, а как быть с питанием? Вряд ли он сможет обучить хозяйскую кухарку всем принципам ритуального забоя (шхета) животных, чтобы считать их мясо пригодным в пищу. Вряд ли кухарка будет резать свиное мясо для господина и телятину для еврея разными ножами и варить строго в разных посудах. Ведь если в горшке по ошибке один раз сварилось свиное мясо, горшок делается «нечистым навеки». Евреи диаспоры уже выработали тот гибкий вариант «исполнения закона», который потом лег в основу христианства.

А как быть с идолами? Ведь они окружали евреев в языческой цивилизации повсюду. – Апостол Павел сказал: «Идол в мире ничто» (1Кор 8:4). Но многие ли знают, что и эту формулу придумал учитель Савла – раббан Гамлиэль. Он в Птолемаиде посетил баню, в которой стояла статуя Афродиты, и раббан успокоил своих коллег: Не стоит обращать на нее серьезного внимания, поскольку это «всего-лишь груда камней»[10]. То есть идол актуализируется тогда, когда ему поклоняются или, как минимум, воспринимают его всерьез. Если ты не поклоняешься ему, то нет и идолопоклонства!

* * *

Но особо следует рассмотреть вопрос с кровавыми жертвоприношениями. Выше мы говорили, что окончательно их отменило Христианство, но точнее было бы сказать, что Христианство окончательно на уровне теологии оформило то, что в кумранских и фарисейских движениях иудейской религии времен зарождения Христианства было уже твердым фактом. Но к этому религия Израиля шло очень медленно. Первоначально жертвы были неустранимым литургическим обрядом семьи Авраама, а затем – Моисея и юного народа Израиля. Но уже со времени воцарения Саула, а затем Давида наблюдается стремление централизировать жертвенный культ: весь Израиль кровавые жертвы должен приносить только в одном месте. Однако этой идее сильно сопротивлялись народные массы, вдохновляемые младшими левитами, жертвоприношение для которых было «куском хлеба». Но царям Езекии и Иосии все-таки удалось привести в жизнь реформы жертвенного культа. В годы Иосии это решение было важным не столько для внутренней дисциплины иудаизма, сколько в контексте международных отношений: все язычники не просто спокойно относились к «религиозному гостеприимству» (когда представитель народа, почитающего одного бога, участвует у тебя в гостях на празднике и жертве твоему богу), но еще и уклонение гостя от участия в жертве хозяина расценивали как оскорбление. Иосия был дипломат и при этом – строгий монотеист. Он понимал, что от синкретического политеизма уберечь своих подданных он сможет только громко заявленным требованием: «Никто из евреев не имеет права вкушать жертву нигде, кроме Иерусалима». Такое поведение в глазах соседей уже не выглядело подозрительно, потому что мотивация была не оскорбить «чужих богов», а сконцентрироваться на своей святыни. «Еврей, где бы он ни находился, – его единственным храмом оставался Храм Иерусалима. И именно вследствие этого факта (что жертвы можно было приносить Господу только в Иерусалиме) языческие города не могли включать Бога Иерусалима в свои пантеоны. Далее, единственный алтарь в Иерусалиме имел и единственное, единое священство. Египетский или идумейский священник, эмигрировав, мог взять своих богов с собой и установить вполне законный культ там, где он осядет. Например, Аполлоний, египетский священник из Мемфиса, эмигрировал на Делос примерно в середине III века до н. э. и основал там святилище Сераписа. В течение трех поколений затем его потомки посещали это святилище. Таким образом, делийский культ Сераписа стал совершенно независимым от "матери-церкви", хотя, возможно, священники Мемфиса и смотрели свысока на всякое иное священство или иной культ за пределами священной земли Гора. В иудаизме, однако, аронид вне Сиона не имел священных обязанностей; он не мог служить ни на Делосе, ни в Александрии»[11].

Когда иудеи оказались в Плену, ситуация резко поменялась: принимать участие в чужих жертвах они не могут, но не претендуют приносить и свои. Почему? – Потому что в глазах языческих народов жертвенный культ связан не только с народом, но еще и с его землей. Земля поделена между «богами» (язычники еще не могли принять вселенского значения Бога Израиля), а потому если иудей в Вавилоне потребует право принести жертву, это будет означать, ни много ни мало, что он считает и Вавилон землей «своего» племенного Бога. Отказываясь от притязаний на совершение жертвы «в земле чужой», евреи отказываются от притязаний на эту самую землю. Вот почему «в языческих обществах чужестранцам требовалось специальное разрешение для возведения храмов и алтарей своим богам, в то время как домашние богослужения не возбранялись. Так что еврейские "молитвенные дома" и службы (без жертвоприношений и изображений божества) не могли оскорблять язычников»[12].

Именно в Вавилонии зарождается движение хасидеев (благочестивцев), основная идея которых в том, что «жертва Богу – дух сокрушенный» (Пс 50:19). Когда часть Израиля вернулась в Иудею по эдикту Кира в 537 г. до н.э., то жречество ааронидов (а на тот момент – садокитов, т.е. саддукеев) было восстановлено в отстроенном Втором Храме. Но тут же разгорелся конфликт между этим жречеством и новой интеллигенцией диаспоры, представленной и в Иудее в лице хасидеев и их отпрысков – фарисеев. Именно в эту эпоху многие иудейские богословы уже открыто высказывались о необходимости отмены кровавых жертвенных ритуалов, соглашаясь лишь с жертвоприношением ладана и возжжением священных огней. Так же на базе пасхального седера появляется ритуальная трапеза с хлебом и вином, но – без агнца или чего-либо, что было лишено жизни, чтобы быть съеденным. В конфликте саддукеев и фарисеев важен знаменитый эпизод с очищением Иисусом внешнего двора вокруг Храма от торговых точек. Там велась торговля жертвенными животными, причем, как минимум, со времен Обновления храма после осквернения при Антиохе Эпифане (136 г. до н.э.). Чтобы затруднить не-иудеям проникновение на храмовую территорию была отстроена «санитарная зона», внешний двор, где перед большими праздниками (когда собирались верующие со всех концов Средиземноморья, Месопотамии и Аравии) была большая торговля. А в остальное время года этот двор использовался фарисеями для своих бесед с язычниками, которые могли входить на эту территорию и осматривать храм с галерей этого внешнего двора. Именно в эту пору фарисеи сделали акцент на том, что это «двор язычников», место их молитв. Для саддукеев же это было место торговли жертвенными животными. В этом конфликте Иисус стал на сторону фарисеев, назвав двор, официально не считающийся храмовым двором, «домом молитвы для всех народов», т.е. спроецировав на него святость Храма. И разрушение Второго Храма в 70 г. н.э. поставило точку в споре саддукеев и фарисеев. Фарисеи победили и стали у истоков того, что мы сегодня называем раввинистическим иудаизмом. Эта форма иудейской религии стала в радикальную оппозицию мессианскому иудаизму (Христианству), и под антихристианские цели была заточена новая экзегетика Писания. Но есть одна тема, по которой Христианство и раввинистический иудаизм оказались полными единомышленниками. Строгие иудейские законники-буквалисты, требовавшие от иудея буквального исполнения заповедей Торы и упрекавшие христиан в том, что мы аллегорическим толкованием размываем реальный смысл Торы, целую серию культовых заповедей Торы (касающихся жертвоприношений и всего храмового культа) сами оказались вынужденными толковать аллегорически. Ведь буквальное исполнение Закона стало нереальным.

* * *

Отличия христианского универсализма от оккультного синкретизма:

1. Христианство не отождествляет языческих богов с Христом, а уделяет им лишь место прообразов, рожденных пророческой интуицией, предвосхитившей явление Спасителя. Синкретизм просто объявляет релевантными все традиции, исходящими от «Единого Безликого Духа».

2. Универсализм Церкви опирается на историческое событие Христа как Воплощение, вочеловечение, смерть и Воскресение Христа. Синкретизм может опираться на сумму абстрактных идей, занимаясь поисками этих идей в других религиях.

3. Христианством твердо исключается мистический и литургический релятивизм, т.е. признавая умозрительные теории язычников во многом богодухновенными, Христианство не допускает и мысли о равнозначности их культов с христианской Литургией. Недопустимо было не только участие в языческих кровавых ритуалах, но в любой их мистериальной практике. Только Имя Иисуса Христа – Воплощенного Логоса является спасительным для всего человечества и всего творения. И только литургия и молитва во Имя Христа могут быть формой молитвы и культа христианина.

4. По указанным причинам Христианство не считает «иные пути» спасительными: Все религии, кроме Христианства, ущербны и относятся к эпохе «ожидания». С другой стороны, ввиду того, что Христос – для всех, Христианство не превращается в средство доминанты одной культуры над другой. Христианство с легкостью превратит Аполлона в Христа, но ни в коем случае не наоборот!

Архимандрит Феогност Пушков,

священник УПЦ (МП), кандидат богословия

Литература

sThg 167 = Феогност Пушков, архим. Виновно ли христианство в антисемитизме? [religion.in.ua] // URL: https://www.religion.in.ua/main/history/46675-vinovno-li-xristianstvo-v-antisemitizme.html (2020).

Беляев; Мерперт 2007 = Беляев Л.А.; Мерперт Н.Я. От библейских древностей к христианским. Очерки археологии эпохи формирования иудаизма и христианства. – М. Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2007.

Бикерман 2000 [Elias J. Bickerman, 1988] = Элиас Дж. Бикерман. Евреи в эпоху эллинизма. – Иерусалим «Gesharim», 5760; М. «Мосты культуры», 2000 [https://vk.com/libraryoftheologian]

Борг; Кроссан 2009 = [Marcus J.Borg; J.-D. Crossan 2007] = Маркус Борг; Джон Доминик Кроссан. Первое рождество. / Пер. с анг. М.Завалова. – М «Эксмо», 2009. [BThg 207].

Вдовиченко 1995 = Вдовиченко А.В. Иудейская диаспора как необходимое условие христианской проповеди. Возникновение римской общины христиан // ЕБК ПСТБИ 1992-1996, 210-215.

Глубоковский 1998 = Глубоковский Н.Н. Благовестие св. апостола Павла и иудейско-раввинское богословие. – СПб. «Светослов», 1998.

Даниэлу 1983b = [Daniélou] Жан Даниэлу, еп., кард. Израиль по замыслу Бога // Символ 9: 46-60.

Каждан 1965 = Александр Каждан. От Христа к Константину. М, «Знание», 1965 [BThg 276].

-----------------------------------------

[1] Каждан 1965, 67-68.

[2] Борг; Кроссан 2009, 80.

[3] Вот интересный комментарий Бикермана: «Показательна терминология Есфири. Египтянка, которая бы подобно жене Потифара в назидательной истории стала поклоняться Господу, не стала бы еврейкой по правилам античного общества, как она не стала бы и афинянкой, если бы стала поклоняться Афине. Правительство Птолемеев в эллинистическом Египте наказывало смертью своевольную перемену статуса. Оставив своих идолов, люди поставили бы себя в невыносимое положение в языческом обществе, но тем не менее не приобрели бы статуса "еврея". Законное обращение предусматривало не только перемену религии, но также и смену общинной принадлежности. Кажется, в этом смысле могут быть истолкованы выражения из Книги Есфири, что "многие из народов этой земли стали евреями; потому что боязнь евреев напала на них"» (Бикерман 2000, 294). Светские народы не допускали перемены «национальности», а Израиль не отделял религию от понятия «народа» (ἔθνος), а значит, принявший веру Израиля автоматически становился израильтянином и в социально-этническом смысле этого понятия.

[4] Талмуд. Назир 3:6 // Пер. с евр. Переферковича. Т. 3, 241.

[5] Беляев; Мерперт 2007, 187.

[6] К примеру, в Остии: Беляев; Мерперт 2007, 190.

[7] Услышав апостолов, говоривших для каждого на его родном языке, прозелиты изумились: «Сии говорящие не все ли Галилеяне? Как же мы слышим каждый собственное наречие, в котором родились: Парфяне, и Мидяне, и Еламиты, и жители Месопотамии, Иудеи и Каппадокии, Понта и Асии, Фригии и Памфилии, Египта и частей Ливии, прилежащих к Киринее, и пришедшие из Рима, Иудеи и прозелиты, критяне и аравитяне, слышим их нашими языками говорящих о великих [делах] Божиих» (Деян 2:7-11).

[8] Вдовиченко 1995, 213-214.

[9] Об этом подробнее см.: Даниэлу 1983b.

[10] Глубоковский 1998, 36.

[11] Бикерман 2000, 283-284.

[12] Бикерман 2000, 159.

Рис: Проповедь в Афинах (эскиз), Рафаэль Санти, 1515

Теги: